Идеальный любовник

Реймонд постарался отойти как можно дальше, разрезая кожаные ремни, связывавшие большие пальцы рук Шона, но он напрасно беспокоился. О'Тул не чувствовал рук и упал на палубу, словно мешок, как только его освободили.

Опираясь на локти, Шон подполз к Джозефу и беспомощно приподнялся рядом с его телом. Это был худший момент его жизни — на коленях перед англичанином, зарезавшим его брата, словно поросенка.

— Джозеф мертв! — произнес он, обвиняя, не желая поверить тому, что видели его глаза.

— Да, и это ты убил его, — заявил Монтегью.

— Будь проклята твоя черная душа, развратный английский выродок!

— Ребята, в кандалы его! — рявкнул Монтегью. Его приказ пришлось выполнять четверым.

— Не важно, кто убил его, ты или твой лизоблюд Джек. Вы оба взяли эти чертовы кинжалы в борделе. И все из-за того, что он доставил Эмбер единственную в ее жизни радость!

— Держите его покрепче, — приказал Уильям и ударил ногой закованного в цепи парня. Он оглядел поверх головы Шона лица собравшихся матросов. — У меня полно свидетелей того, что произошло на «Защите» вчера вечером. — Монтегью увидел сына. — Говори, Джон, ты видел, как они дрались.

Джонни трижды открывал рот, прежде чем сумел вымолвить:

— Я был пьян, отец.

Стальной взгляд Шона уперся в него.

— Скажи правду, Джонни!

Но на затравленном лице паренька он увидел только страх, и его надежды рухнули. Когда матросы тащили его в трюм, глаза О'Тула не отрывались от тела брата и его душу затопила разрывающая сердце боль."

"У него заломило руки, как только восстановилось кровообращение. Шон обрадовался физическому страданию, надеясь, что оно поглотит душевную муку. Он лежал в цепях, его тело горело, как в лихорадке, а сердце обливалось кровью от чувства неискупимой вины.

— Джозеф, Джозеф, я поклялся деду, что буду оберегать тебя! — Шон впал в отчаяние, а потом начал бредить, когда его большие пальцы почернели и раздулись до неузнаваемости.

В течение последующих суток он то впадал в беспамятство, то приходил в себя. Кто-то был рядом с ним, заставляя пить, усмиряя его жар холодной губкой, массируя ему руки и повторяя его имя:

— Все будет хорошо, Шон, все будет хорошо.

И Шон испытывал огромное удовлетворение и покой, когда Джозеф говорил с ним, но, когда он наконец открыл глаза, рядом с ним сидел Джонни Монтегью.

— Мне очень жаль, Шон. У тебя на пальце гангрена, и корабельный хирург говорит, что его придется отрезать.

О'Тул увидел, что по лицу молодого Монтегью текут слезы.

— Я только что потерял брата, разве, черт возьми, палец имеет значение?

Джонни освободил его от цепей и помог дойти до каюты хирурга. Там оказалось не очень-то чисто, да и доктор был не слишком опрятным. Он налил Шону рома, но тот презрительно отказался.