Иллюзия жизни

Мол, одни убытки от его книг.

– Это тебе он так говорил, но в душе считал, что пишет на вечность, и лишь потомки смогут по достоинству оценить гениальность написанного.

– Чо ж ты сам-то перестал писать для потомков?

– Я – особая песня. Вовремя сообразил, что не в свое время родился.

– Видишь, как! Ты сообразил, а у Гоши соображения не хватило. Сонечка перед отъездом мне жаловалась: «Больно смотреть на его мучения. Не знаю, тетя Мотя, что дальше делать. Лечиться ни под каким предлогом не хочет. Измаялась я с ним. Иногда наваливается такая тоска, хоть в петлю лезь».

– Не сгущай краски. Никогда не слышал, чтобы София Михайловна про петлю заикалась."

"– Что она перед тобой будет слезу лить. Это у нас с ней был свой, бабский, разговор.

– В своих разговорах бабы всякую чушь плетут.

Краем уха слушая понятых, Бирюков снял с полки книги Царькова и стал их рассматривать. Первые четыре сборника тиражом по тысяче экземпляров каждый были отпечатаны на хорошей белой бумаге, с цветным портретом автора на глянцевом картонном переплете. Последние две книги выглядели бледно. Серая газетная бумага, мягкая невзрачная обложка и однотонный авторский портрет внутри. Тираж их уменьшился наполовину. Антон наугад раскрыл один из сборников и прочитал первый попавшийся на глаза стих:

Сидел я молча у окнаИ наслаждался тишиной,С той поры моя любовьВсегда со мной.А, может быть, окно разбитьИ окунуться с головойВ мир иной?…Окунуться в другой свет,Где живет художник и поэт.Лимакин пригласил понятых для осмотра кухни. Вместе с ним включилась в работу эксперт-криминалист Тимохина. Бирюков тем временем выбрал сборник с авторской фотографией, наиболее подходящей для компьютерного совмещения, и принялся перебирать на полке другие книги. В основном это были сборники известных советских поэтов. Среди них стояла исписанная до половины общая тетрадь, оказавшаяся дневником, который время от времени вел Царьков. На первой странице четким почерком был выведен эпиграф: «Ошибки уходят в прошлое. Прошлое невозвратимо, значит, ошибки неисправимы. (А. П. Пахомов)».

Первая же запись в дневнике, датированная пятым числом июля прошлого года, заинтересовала Бирюкова. Убористый разборчивый текст занимал больше двадцати страниц:

«Софа – щедрая душа! – отправила нас с Яной Золовкиной на теплоходе в круизное плавание по Оби. Считает, что я – душевнобольной, и поручила своей подруге-телохранительнице опекать меня. Каюта-люкс на двоих. В одной половине расположился я, в другой – опекунша. По-моему, она большой красоты и маленькой добродетели. Из тех, которые думают, что спать по ночам в своей постели в одиночестве – это чудачество. Поплаваем – увидим.

Вечером отчалили из Новосибирска и на следующий день приплыли в Томск.