Империя

Я забрал своих еще прошлой зимой, а сейчас попросился во временный гарнизон, потому что надо было кое-что забрать из дома. Мои сначала хотели уехать на время, пока все не наладится, а теперь вот решили перебраться в Империю насовсем.

Клайд понимающе кивнул, чувствуя, как в душе поднимается жгучая зависть. Родные этого солдата оказались в той немногочисленной когорте американских граждан, которые, согласно имперским законам, имели право иммигрировать в Империю. Остальные были обречены на вымирание. Впрочем, они сами сотворили с собой это.

— Понятно. Что ж, удачи. — Внезапно решившись, он поманил солдата и наклонился к его уху: — Есть виски. Настоящий «Джим Бим», недорого.

Солдат не сразу понял его слова, а когда до него дошло, его глаза удивленно расширились.

Клайд зло усмехнулся:

— Да, парень, здесь жизнь не сахар, выживаем как можем. Ну так что, будешь брать? Настоящего «Джим Бим» сейчас не достать, только на правительственных складах немного осталось. А я действительно недорого отдам, по… двадцать имперских рублей бутылка (вообще-то это была сумасшедшая цена, но в этом солдате чувствовалась некая слабинка). — Он подмигнул солдату и заговорщицки прошептал: — Думаю, твоему отцу понравилось бы время от времени хлебнуть глоток-другой старого, доброго кукурузного виски.

Тут из темноты вынырнула еще одна фигура.

— Что, опять сигареты втюхивает, командир? Давай я его шугану.

Клайд подался назад в кабину, но Урусов повернулся к напарнику и отрицательно мотнул головой.

— Не надо. Все нормально. — Он вновь наклонился к Клайду и тихо произнес: — Что, неужели все так плохо?

Клайд зло ощерился, его так и подмывало сказать этому русскому кретину, что если помощник Президента по национальной безопасности едет через всю страну без всякого конвоя, потому что у Президента хватает сил только на то, чтобы удерживать под контролем округ Колумбия, а еще потому, что любой губернатор может расценить появление вооруженных людей на территории своего штата как агрессию, то дела обстоят хуже некуда. Но вместо этого он еле слышно сказал:

— Эх, парень, ты даже не представляешь, как…"

"Они оба замолчали. Можно было побиться об заклад, что обоим в тот момент вспомнилось одно и то же. Второй год Длинной зимы. Зал сената. Слезы Президента Уокера, только что объявившего, что «Америка сохранит свою свободу!». И слова посла Империи, падающие в зал будто камни: «Вы, американцы, фетишизируете слово „свобода“. Это можно понять. До сих пор свобода, и ваша собственная, и поддержанная вами так называемая свобода для других, причем только для тех, чья „борьба за свободу“ ослабляла ваших соперников, приносила вам только дивиденды.