Империя желания

Игла, нож или что-то более острое и смертоносное. Она глотает яд, хорошо осознавая его смертоносность.

Благодаря своему роду работы я видел реакцию бесчисленного количества людей на горе. У некоторых бывают психические срывы, у других это выражается в любой физической форме, будь то крик, плач, удары, а иногда и убийство.

Эмоции настолько сильны, что реакции у разных людей различаются. Но больше всего от этого страдают те, кто делает вид, что все в порядке. Те, кто стоят прямо и относятся к этому событию как к обычному дню.

Если они не психопаты или не потеряли чувство сочувствия, это ненормально. У Гвинет, черт возьми, нет никаких антиобщественных наклонностей, поэтому она роет себе могилу этими окровавленными гвоздями прямо сейчас.

Как только доктор заканчивает свой диалог, он говорит, что мы сможем видеться с Кингсли, но только через окно, поскольку он все еще находится в отделении интенсивной терапии.

Гвинет делает шаг в сторону комнаты отца, но ноги её не держат, и она шатается. Я ловлю ее за плечо, прежде чем она упадет, моя рука обхватывает ее плечи, чтобы поддержать.

— Все хорошо, — голос у нее низкий, даже вялый.

Я отпускаю ее, как только у нее получается удержать равновесие. Последнее, что я хочу сделать, это прикоснуться к ней.

Или быть рядом.

Но ее состояние ненормальное и требует наблюдения. Можно с уверенностью сказать, что Кингсли был… есть… ее мир, а не только отец. Он ее мать, брат и лучший друг, так что нет, я ни на секунду не верю, что с ней все в порядке."

"Шаги Гвинет тяжелые и неестественные, пока она идет в комнату. Она стоит перед стеклом и замирает, даже не моргает и не дышит нормально. Ее грудь странным образом поднимается и опускается, и она почти задыхается.

Я подхожу к ней и наблюдаю за сценой, которая повлияла на ее реакцию.

Вид на больничную койку такой же зловещий, как жидкость, которая медленно течет в его вены из капельницы.

Рука Кинга в гипсе, а грудь забинтована, но это еще не самое худшее: узоры синего, фиолетового и розового цветов, покрывающая его лицо и виски; порезы на лбу и на шее. Ужасающая сцена выделяет мельчайшие уродливые детали на фоне белизны простыней и бинтов.

— Папа… — подбородок Гвинет дрожит, и она стучит обеими руками по стеклу. — Эй, просыпайся. Ты сказал, что завтра мы вместе пообедаем. Я даже выбрала себе наряд на день. Знаешь, это заняло у меня много времени, так что ты не можешь просто бросить меня.

Я отступаю, не желая прерывать этот момент, но все еще слышу ее голос. Боль в нем, отчаяние, скрывающееся за этим, отрицание, сковывающее её.

Все.

— Папа… перестань притворяться спящим. Ты жаворонок, помнишь? Ты ненавидишь слишком много спать, — она впивается ногтями в стекло. — Папа… ты обещал никогда не оставлять меня.