Инженер страны Советов

 — Как вас по имени-отчеству?

— Екатерина Даниловна… — Санитарка достала из кармашка платочек и вытерла слезы. — Как тут не заплакать, ежели спужались все? Это ж не кого-то там, а самого нашего товарища Сталина изверги, чтоб им пусто было, гадам, поранили так. Ой, чего это я, старая, заболталась-то? — Она спохватилась. — Мне же велено было, как вы очнетесь, сразу об том доложить, а я и забыла… — Она, прихватив с собой поилку, опрометью выскочила за дверь.

Через минуту дверь вновь открылась, и вошла здешний главврач Людмила Васильевна. Я как раз, преодолевая слабость и головокружение, смог нормально сесть, опустив ноги на пол. Хорошо хоть брюки не сняли, а то неудобно было бы предстать перед женщиной, хоть и врачом, без штанов. Хотя я за последнее время столько в госпитале провалялся, что особо и не стеснялся.

— Михаил Андреевич, вам нельзя вставать! — Доктор подскочила ко мне и попыталась вновь уложить меня в кровать. — Вы еще слишком слабы. У вас взяли слишком много крови.

— Есть мнение, товарищ доктор, — я слегка улыбнулся: частенько я стал употреблять это сталинское выражение, — что вставать мне уже можно. Как состояние товарища Сталина, и почему он все еще здесь, а не в Центральном госпитале?

— Состояние товарища Сталина стабильное. Но… — она замялась, — я даже не знаю, как такое возможно: заживление ран и послеоперационного шва идет прямо на глазах. Это просто чудо какое-то. Конечно, помогло переливание крови, но я такого никогда еще не видела. А перевозить отсюда больного я запретила, и товарищ Бурденко со мной полностью согласился. Ранение слишком тяжелое, и перевозка может только ухудшить состояние товарищ Сталина.

— Никаких чудес, Людмила Васильевна. Такие люди, как товарищ Сталин, рождаются раз в тысячу лет. Но все же вам лучше забыть обо всем, что вы здесь видели. Для вашего же блага… — Я посмотрел в глаза доктора.

— Да-да, конечно, — заторопилась она, — товарищ Берия сказал то же самое.

— Ну вот видите. Все верно. Кстати, сколько крови у меня взяли? А то чувствую я себя как высушенная вобла.

— Первый раз почти литр и повторно еще 0,7 литра. Я вообще удивляюсь, что вы так быстро пришли в себя.

В этот момент вошел Буденный. Левая рука у него была забинтована выше локтя и лежала на перевязи. Доктор только кивнула и молча вышла в коридор.

— Очухался? — спросил Семен Михайлович, садясь на стоящий рядом табурет. — Ну и то дело. Ох и испугался я, Михайло. В Гражданскую под пули ходил и не боялся, а тут аж поджилки тряслись. — Он огладил свои знаменитые усы. — А ты молодцом. Я тебе теперь по гроб должник. За него… — Он кивнул куда-то в сторону, но я прекрасно понял, о ком идет речь.

— Как он? — спросил я.

— Бурденко говорит, что самое страшное позади.