Исландская карта. Русский аркан

Улыбаются, бесперечь кланяются, на всякую просьбу у них ответ «хай», то есть «да», а на самом деле их «да» ничего не стоит. Просто форма вежливости, означающая «я принял во внимание ваше глубокоуважаемое мнение». Никаких последствий. То же самое с извинениями. Японец говорит: сумимасэн, то есть «мне нет прощения», — и вы опасаетесь, что он прямо в вашей гостиной учинит над собой смертоубийство… Само собой, вы его прощаете и утешаете по мере сил. Он же при этом, по всей вероятности, над вами смеется: ну какая такая сеппука? Чего ради? Тоже форма этикета, ничего больше.

— Но позвольте! — От удивления граф отклонился от темы. — Неужели вы хотите сказать, что харакири — выдумка?

— Ничуть. Иногда доходит и до крайностей. Но чаще всего намерение совершить харакири — не более чем угроза. Ритуальное и «благородное» самоубийство вассала может выставить его господина в невыгодном свете. Возьмите любого самурая — каждый из них хоть раз прошел через это, а кто на должностях — те и по нескольку раз. Само собой, они знают, на что идут — ведь их господин может не только не остановить вассала, но и прямо приказать ему совершить самоубийство. Но в японской жизни без этого никак. Риск. Впрочем, сейчас такое варварство случается уже редко, но еще несколько лет назад…

— Но ведь самурайского сословия больше не существует, — не очень учтиво перебил Лопухин.

— Существует. Отменены самурайские привилегии — это верно, но сословие осталось. Вот эти всадники-гвардейцы — кто они? Все до одного самураи, причем из хороших семей. Верность их вне сомнений. Право, вы зря сомневаетесь в них. Они защитят цесаревича от покушения гораздо лучше любых других стражей. Дадут изрезать себя на кусочки, а долг исполнят. Изменить или струсить для них означает покрыть позором не только себя, но и поколений двадцать славных предков. А кроме гвардейцев, цесаревича будет охранять полиция. Прибудем в миссию — убедитесь сами. Надежнее охраны не бывает.

— Признаюсь, я не менее его императорского высочества удивлен тем, что резиденцией ему послужит русская миссия, а не какое-нибудь строение во дворце императора, — проговорил Лопухин.

— Еще одна местная специфика. Он же гайдзин, хотя и цесаревич. А микадо — живой бог, по мнению японцев. Тем более ему приходится считаться с этим мнением. Ему охотно поклоняются, но плохо повинуются. Его Японское Величество, впрочем, и не особенно настаивает. Он может каждый день выпивать по ведру саке, может не вникать в государственные дела — с точки зрения министров, это только к лучшему, — может приглашать во дворец женщин известного поведения — все это в порядке вещей, на это закроют глаза. Совсем иное дело — стереть колоссальную разницу между божественным микадо и наследником монарха варварской страны.