Исландская карта. Русский аркан

— Этого я и боюсь, — с неприятной миной на лице молвил Корнилович. — Когда Япония достаточно усилится, чтобы вести войны на континенте, она явит миру такие примеры азиатской жестокости, каких мы даже вообразить не можем. Не мы, так дети наши это увидят, помяните мое слово, господа!

Офицеры заспорили, а Нил пошел дальше, вертя головой во все стороны, пока не разглядел далеко впереди две знакомые фигуры во фраках и цилиндрах. Та, что повыше, принадлежала графу Лопухину, та, что пониже — цесаревичу.

Юнга прибавил шагу. Ему отчего-то было тревожно и не хотелось выпускать барина из виду. Объяснить сие он никак не мог, просто чувствовал: надо быть рядом.

А между цесаревичем и графом в это время шел ленивый разговор. Вспоминали спектакль японского театра, жалея, что ничегошеньки не поняли даже с переводом, а больше — состязания в борьбе сумо. Лопухин, получив сведения от Побратимко, уверял, что раскормленные сверх всякой меры сумотори питаются преимущественно рисом, — цесаревич же в рисовую диету не верил и выдвигал свою теорию: эти живые горы сала салом же и откармливаются. «У японцев нет сала, — втолковывал Лопухин. — Они вообще почти не едят мясного». — «Эти, стало быть, едят, — с не совсем трезвым упорством доказывал цесаревич. — Точно говорю! Вот потому-то остальные японцы и питаются всякой дрянью, что эти… как их?.. сумотори все мясо с салом пожирают. А что скота нет, то тьфу! Киты в море есть, а в них сала — ого-го! Забьют японцы кита, тянут тушу к берегу, а на берегу уж вторая туша стоит, двуногая… поджидает…» Доказать ему что-либо было невозможно.

— А что второй заговор? — нежданно спросил цесаревич, резко меняя тему, и сразу насупился, словно обиженный ребенок. — Ты мне о нем не говорил, Николас. Мне Корф сказал. Кто-то из наших хочет меня убить. Ты веришь, а? Я не верю.

Лопухин мысленно чертыхнулся по адресу посланника. А впрочем… Пусть. Еще вчера-позавчера болтливость Корфа могла бы иметь самые серьезные последствия. Теперь уже нет."

"— Правильно делаешь, что не веришь, Мишель, — сказал граф самым обыкновенным тоном. — Заговора нет. Один человек, желающий тебя убить, — это не заговор. Мне известно, кто он.

— Как? — Цесаревич морщил лоб, хлопал глазами — пытался осознать сказанное. — Почему? Один человек? Один… этот… покуситель? А ты что же? Арестовать!

— А доказательства? Для ареста нужны основания. У меня их нет. Одна только голая логика, больше ничего.

Цесаревич непристойно выругался.

— Но я… в безопасности? — спросил он недоверчиво.

— В относительной. Пока я поблизости.

— Ты недостаточно большой щит от пули, — попробовал сострить цесаревич, не очень успешно пытаясь держаться молодцом, и вдруг начисто преобразился. Замер, глядя в одну точку, как сеттер, сделавший стойку на дичь.