Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Если гибель мозга считается состоянием, при котором можно использовать органы для лечения, рассуждал я, почему бы не использовать и клетки не имеющего мозга биологического объекта, например бластоцисты?

Постепенно я осознал, что превращаюсь в пропагандиста. Я систематизировал все свои аргументы и написал статью для New York Times[214]. К концу весны была подведена черта. На июньской встрече каждый член совета имел возможность высказаться по взволновавшей всех теме. Было проведено голосование, в ходе которого все выразили свое мнение о репродуктивном и терапевтическом клонировании. Напряжение достигло такой силы, что в середине мая обозреватель Times Уильям Сэфайр написал статью об угрозе раскола в отношении совета к клонированию[215]. Журналисты месяцами не давали нам прохода, и самые разные точки зрения, личные мнения и прогнозы сыпались на всех, кто готов был их выслушать.

В июне Касс предложил нам выбор. Он подготовил некоторые рекомендации, отражающие все варианты, которые обсуждались за последние пять месяцев, и попросил каждого из нас определиться с предпочтениями. Два основных варианта были таковы:"

"Третий вариант: запрет клонирования ради создания детей… но с контролируемым использованием клонированных человеческих эмбрионов для биомедицинских исследований. Третий вариант можно назвать запретом с регулированием.

Шестой вариант: запрет клонирования ради создания детей с наложением моратория… понимаемого как временный запрет… в течение специально установленного срока на клонирование для биомедицинских исследований. Шестой вариант – это запрет с мораторием[216].

Каждый из членов совета сказал, что кажется ему более правильным, и объяснил почему. Все, даже те трое, кто колебался с решением, сформулировали свою позицию четко и ясно. В итоге все выступили за запрет репродуктивного клонирования. Мотивы наверняка были как научного характера, так и религиозного, но в целом все сошлись во мнении, что разрешить такое клонирование было бы дикостью и большим риском.

Июньское голосование, как я уже сказал, не вызвало разногласий. Семеро членов совета выступили за запрет еще и терапевтического клонирования, то есть эта группа выбрала вариант с мораторием. Как они сами признали, термин “мораторий” устраивал их потому, что таким образом они рассчитывали выиграть время, за которое можно было бы убедить весь мир в недопустимости клонирования даже для биомедицинских исследований.

Семеро других участников голосования, включая меня, ратовали за регулирование, то есть за продолжение исследований, но в рамках определенных правил. Таким образом, в этой группе идея клонирования в биомедицинских целях моральных проблем не вызывала.