История нового имени

Не сундуки с золотыми монетами и бриллиантами, а прекрасная ванна, в которой можно нежиться хоть каждый день, свежий хлеб с салями и прошутто, простор, собственный телефон, забитый продуктами холодильник, а на буфете – фотография в серебряной рамке, запечатлевшая тебя в подвенечном платье. Разве это не счастье – иметь такую квартиру, с такой кухней, столовой, двумя балконами и маленькой комнатой, где сейчас сижу над книгами я и где скоро, когда придет время (хотя Лила не обмолвилась об этом ни словом), будет спать младенец.

Вечером я поспешила к прудам. Мне не терпелось показаться Антонио. Мне хотелось, чтобы он потрогал меня, такую чистую и благоухающую неземными ароматами, и восхитился моей по-новому засиявшей красотой. Я несла ему себя как драгоценный дар, но он при виде меня не обрадовался, а испугался и сказал, что никогда не сможет окружить меня такими же прекрасными вещами. «С чего ты взял, что они мне нужны?» – вспыхнула я. «С того, что ты всегда все повторяешь за Линой», – ответил он. Я разозлилась, и мы поссорились. Я – сама по себе. Я делаю только то, чего сама хочу и на что не способны ни он, ни Лила. Я хожу в школу, я учусь как проклятая, я скоро сдохну над этими книгами! Я крикнула ему, что он никогда меня не понимал, что его слова для меня оскорбительны, и убежала от него.

Конечно, Антонио меня понимал, даже слишком хорошо понимал. С каждым днем квартира подруги как будто все больше околдовывала меня, я попадала в нее как в волшебную сказку, где к моим услугам было все, чего ни пожелай, где я спасалась от серого убожества нищего квартала, в котором выросла, от его облупленных стен и разбитых дверей, от вечного старья, заполнявшего наши дома. Лила старалась мне не мешать, но я сама постоянно ее дергала: можно попить, можно что-нибудь съесть, можно включить телевизор, можно посмотреть то, можно потрогать это? Заниматься мне совсем не хотелось, это было скучно и трудно. Порой я просила ее меня проверить. Она устраивалась на кушетке, а я, сидя за столом, открывала книгу на нужной странице, протягивала ей и пересказывала содержание параграфа.

Вскоре я поняла, что ее отношение к учебникам изменилось. Теперь они ее немного пугали. Она больше не пыталась ничего мне объяснять или поправлять меня, разве что иногда, уловив по паре предложений суть излагаемой проблемы, говорила: «Лучше начни прямо с этого, это тут самое важное». Если ей казалось, что я что-то напутала – она следила за моим рассказом по книге, – она прерывала меня и, сто раз извинившись, добавляла: «Не уверена, что я все правильно понимаю, взгляни сама, в чем тут дело». У меня складывалось впечатление, что она забыла про свою способность на лету схватывать любую мысль. Зато я про нее не забыла.