Изумрудные зубки

Как вы думаете, это доброе дело?

– А-а! Так вам пожарные нужны! Вы погорелец! – обрадовался мент и схватился за телефон.

– Я жур-на-лист! – по слогам произнес Глеб. – Меня сначала бандиты похитили, а потом держала в рабстве жительница вашей деревни. Видите, она наручниками к табуретке меня приковала и банки навесила?

– Так все-таки вы бандит! Похищаете людей, кроликов, табуретки и консервные банки. Вам явку с повинной оформить? – совсем запутался глупый мент.

– Слушайте, да позовите вы кого-нибудь, у кого есть уши, глаза и мозг! – возмутился Глеб.

– Это кого? – опять не понял ничего лейтенант.

"– Ну, начальство какое-нибудь, что ли, – устало пожал Афанасьев плечами. Рука в наручнике затекла и очень болела.

– Я тута начальство. Я дежурный! Младший лейтенант Ласточкин! – Юнец вскинул к непокрытой голове руку.

Девки в телевизоре совсем потеряли стыд. Лейтенант покосился через плечо на экран.

Афанасьев вдруг сообразил, как разрулить ситуацию.

– Ладно, младший лейтенант Ласточкин, – вздохнул он, – давайте мне бумагу и ручку. Буду писать явку с повинной. Только отцепите банки, отстегните от меня табуретку и сгоняйте во двор за свежей травой.

Через десять минут Афанасьев сидел за столом и под непристойные звуки, несущиеся из телевизора, излагал свою историю на бумаге.

* * *– Отцепи! Целоваться неудобно.

Сычева подергала руку в наручнике.

Карантаев ошарашено на нее посмотрел и быстро обшарил свои карманы.

– Слушай, – растерянно сказал он, – ты случайно не помнишь, куда я сунул ключ от наручников?

– Я?!!

– Ну да, я же с тобой целуюсь. Может, ты случайно где-нибудь его... нащупала? – Он снова быстро обшарил карманы, лицо его выразило поочередно – испуг, растерянность и восторг.

– Ты хочешь сказать, что потерял ключ от наручников?

– Нет, ну ничего такого я сказать не хочу...

Сычева, не сводя пристального взгляда с довольного лица лейтенанта, начала его обыскивать: сначала проверила карманы куртки, потом засунула свободную руку в тугие карманы джинсов, потом... потом засунула ее под водолазку (может, он таскает ключ на веревочке, на груди?), но ничего, кроме буйной поросли, под которой бурно пульсировало лейтенантское сердце, не обнаружила.

– Ой, сделай еще так, – закрыв глаза, попросил лейтенант.

Сычева размахнулась и, привычным уже движением, залепила Карантаеву увесистую оплеуху.

– Свидетельница, – открыв глаза, грустно сказал Карантаев, – вы меня насилуете и бьете, бьете, а потом снова насилуете! И так на протяжении всего следствия. Это может плохо для вас кончится!

– Я на тебя жалобу напишу, – прошипела Сычева, – тебя проверками замучают, ты отписки будешь писать чаще, чем следствием заниматься.