Изумрудные зубки

Наконец Глеб встал на цыпочки и увидел свое нарисованное лицо. Оно было как будто размноженное, и каждая копия выражала отвратительную гримасу. Галерея отвратительных, жутких гримас – таков был его автопортрет. Баба-мутант громко захохотала и вдруг голосом лейтенанта Ласточкина доброжелательно сказала: «Уж не попадайтесь вы больше лихим злодеям!» От ужаса Афанасьев проснулся.

Сердце бешено колотилось, на лбу выступила испарина. За окном было темно, только свет проспекта освещал комнату – очевидно был или поздний вечер или уже ночь. Афанасьев вдруг подумал, что за все время своего пребывания дома он не только ни разу не покурил, но и даже не вспомнил о трубке. На трясущихся ногах он пошел к выключателю.

И тут зазвонил телефон. Он зазвонил пронзительной резкой трелью, от которой вмиг подкосились колени, а сердце ткнулось одиночным ударом в горло так, что перехватило дыхание. Как оказалось, нет ничего на свете страшнее, чем трезвонящий телефон.

«Ваша линия отключена за неуплату».

Включив свет, Афанасьев бочком, прижимаясь к стенке, подкрался к аппарату и уставился на него. Может, это галлюцинация на нервной почве?

– Алло, – сорвавшимся на писк голосом, ответил он.

В трубке молчали.

– Слушаю! – заорал Афанасьев, словно криком старясь заставить капитулировать свой страх.

– Ага, появился, – сказал на том конце голос, показавшийся ему смутно знакомым. – Объявился, паук! Ну-ну. Тебе придется все же подъехать к нам. Твоя жена и обе любовницы находятся здесь, правда, девчонки?! – послышался звук удара и визг. «Ублюдок!» – закричал голос Сычевой.

– Правда, – прошелестел в трубке голос жены.

– Если ты не приедешь, – продолжил голос, – мы пришлем тебе три гроба с твоими девчонками. И четвертый ящик пришлем – для тебя. Так что лучше спускайся вниз, кабриолет ждет тебя у подъезда и домчит куда надо. – Отвратительный хохот прервали гудки.

Глеб положил трубку, но не на рычаг, а рядом, чтобы слышать эти гудки, чтобы понимать неотвратимость происходящего и величие своего последующего поступка.

Он прошел в комнату, одел чистую белоснежную рубашку, новый костюм, повязал яркий галстук и опрыскал лицо одеколоном.

Теперь можно идти умирать. Нет, не умирать, а приносить себя в жертву. Уж этот-то поступок ему точно зачтется. Он отодвинул от двери шкаф и помахал рукой дремавшему на ковре кролику.

– Пока, – сказал он Арсену. – Если я не вернусь, о тебе позаботится добрая женщина по имени Таня.

«Я так и не успел покурить трубку», – тоскливо подумал он, закрывая дверь.

* * *Михаил Гаврилович ел бутерброд с колбасой.

Колбаса была мягкая, ливерная, но жевать все равно было трудно, потому что зубов у Михаила Гавриловича было всего четыре: один впереди, один сбоку, один сзади, и один... воображаемый.