Кануны

Ну и тетеря!» Ему понравилось это слово, и он, злясь теперь уж на себя, пожалел, что все так нехорошо получилось."

"Высокие звезды роились в кубовом небе. Волок кончился, показались гумна Шибанихи. Дальше пошли дома с красными окошками, тусклыми от светлого месяца. Мерин фыркнул, качнул пушистой от инея мордой, видно, почуял отдых. В проулке сказалась гармонь, пронзительно взвизгнула девка. Посреди деревни объявилась большая ватага подростков, они остановили подводу.

— Едет хто?

— Иван-пехто! — отозвался Пашка. — А ну, отступись, а то кнутом шарну.

Большой парень, видать, заводило, по-атамански свистнул, и ребятня навалилась на воз. С Пашки мигом содрали шапку, в розвальни полетел снег и мерзлый конский помет. Пашка развернулся, со смехом раскидал мелюзгу. Хотел ехать, но шапка была новая, пыжиковая.

— Шапку давай, у кого шапка?

Ребятишки издалека бросили ему шапку.

Сильный удар колом по спине чуть не сшиб Пашку с ног. Он бросился на атамана, который побежал в заулок, догнал, отнял кол. Пашка трижды глубоко окунул атамана носом в снег, вернулся к возу и уехал к дому дяди Евграфа. Спина болела от удара, но Пашка особенно не тужил. Он был не очень обидчив, к тому же в дороге на святках такие стычки сплошь да рядом. Было только обидно, что ударили сзади, да еще колом, это уже похоже на нехорошую драку.

Услышав скрип розвальней, в проулок вышли Данило и Евграф.

— Тять, а ты чего тут? — удивился парень. — Вот ладно, ты уедешь, а я останусь. Схожу на игрище.

— Лошадь-то погоди поить, пусть постоит, — сказал Данило. — Все ладно-то?

— Все, все. Ты чего в Шибанихе-то?

— Да вот шерсти думал купить, — соврал Данило, распрягая мерина.

Евграф вынес из сарая большое беремя сена, после чего все трое направились в избу.

— А у нас, понимаешь, вечеровальники, — оправдывался Евграф перед племянником, — суседское дело…

— Здорово, божатушка! — поздоровался Пашка. — Здравствуйте.

— Здорово, батюшко, здорово! — Марья, жена Евграфа, всплеснула руками. — Это чего у тебя тулуп-от? Рукав-то совсем оторван.

Пашка рассказал про стычку с ватажкой.

Все заругались, заохали:

— Вот прохвосты, проезжего человека.

— Бессовестные!

— Дак ведь это Селя, все он фулиганит.

— Какой Селя? — спросил Пашка.

— А Сопронов Селя. Шилом зовут, пятнадцать годов скоро, а ничего человеку не далось.

— Экой он бес, экой мазурик, — расстраивалась Марья, наразу пришивая рукав к тулупу.

— Ладно, божатушка, — Пашка лишь скалил белые зубы. — У тебя чего есть погреться-то?

Но Евграф уже разжег у шестка самовар и теперь выставлял из шкапа бутылку. Вечерние собеседники, ссылаясь на «недосуг», по одному начали расходиться. Вскоре в избе остались только родня Евграфа да Роговы.