Кануны

Может быть, одна из миллиона иголок чуть шевельнулась и дала движение другой, от этого потерял равновесие какой-то крохотный прутик, он шевельнул ветку, и знобящая дрожь пошла, нарастая неудержимо, по всему необъятному дереву. Сосна еще замерла на миг и вдруг с пронзительным скрипом начала поворачиваться вокруг своей оси. Ее повело в сторону, словно вывинчивая из родимой земли, она сначала медленно, но потом молниеносно, наращивая движение, начала падать и вдруг тяжко и страшно обрушилась. Треск и стремительно выросший шум запоздалой волной прокатились по лесу, над поляной вздыбилось и тихо опало облако снега.

Теперь она лежала среди снежных холстов, большая, мертвая. Карько, рванувшись было в сторону, остановился и, дрожа мускулами, тревожно заржал, люди не двигались с места. Как бы дивясь и пугаясь того, что сделали, они глядели на лесное погибшее чудо. На поляне сразу стало темней и тесней, а в синем небе образовалась зияющая пустота. Сучья, как живые, еще долго трещали, ломаемые тяжестью уже мертвого дерева.

XIV"

"Стояк для мельницы надо было везти на паре, и Павел решил сделать это другими днями. Оба, и он, и Евграф, выехали с поляны на дорогу, чтобы присоединиться к помочи. Сворачивая на клюшинскую горушку, Павел остановил Карька.

— Тр-р-р! Божат, а это чего? На осине-то?

На толстой придорожной осине красовалась большая белая затесь. На затеей чернильным карандашом было что-то написано.

— Погоди-ко… — Евграф слез с дровней. Запись была как раз на самом виду, Евграф, шевеля бородой, по складам прочитал:

У попа у РыжкаСтало жиру лишка.— Вот бес этот Судейкин! Он это, больше некому! — Евграф засмеялся и попросил племянника прочитать дальше.

Павел вслух прочитал сочинение Судейкина:

А у Кеши маловато,Проживает не богато.— Истинно, — вставил Евграф.

А шибановский ЖучокЧужой любит табачок.— Добро, хорошо!

У Ивана-то НечаеваГоловушка отчаянна.— Тоже как тут и было!

Ау Клюшина СтепанаГолова как у цыгана.— Ведь до того складно! Всех перебрал, всю деревню!

…Наш Миронов-то ЕвграфБудто барин али граф.— Ну, дурак, пустомеля! — заругался Евграф. — Поехали!

— Погоди, божат, дай дочитать! — смеялся Павел.

Но Евграф уже вытаскивал из вяза топор. Он быстро стесал писанину Акиндина Судейкина и затоптал щепочки.

— Дай-ка карандашика…

Павел подал дядюшке химический карандаш. Евграф топором подточил карандаш, подумал и на свежестесанной осиновой мякоти начал выводить колченогие буквы:

У нас в деревне есть поэт.Ну какой это сусед?Евграф крякнул, потоптался и дописал:

Про своих же мужиковНавыдумывал стихов.— Во! Складно?

— Складно! — засмеялся Пашка. — Ну, теперь не устоит Акиндин. Ей-богу, не устоит!

Застоявшийся Карько оглянулся. Племянник и дядя, пристыженные взглядом мерина, сели на дровни.