Хмель свободы

Им тоже хотелось выглядеть орлами. Даже те, кто был явно не предназначен к военной службе, тянули вверх подбородки. Подрагивали длинные винтовки в руках малорослых мальчишек. Не очень, прямо скажем, устрашающее для противника зрелище – строй еврейских колонистов.

– Бойцы революции! – прокричал Нестор. – Настал и ваш час защиты воли и свободы, каковую принесла на Гуляйпольщину великая наша мать Анархия!.. Что такое жизнь человеческа? Так, ничто! С комариный хоботок! А счастье и равенство всех людей, всех наций? Эт-то ж во! – Он раскинул руки, обнимая пространство…

Его слова летели над пробуждающейся степью. Подступала весна девятнадцатого года, самого кровавого в истории Гражданской войны…

Глава тридцатая

Федос Щусь, перейдя вброд речку Токмачку, залег на бугорочке среди верболоза и рассматривал в бинокль другую колонию, немецкую – Либерсдорф. Она казалась игрушечной в линзах трофейного «цейса». Аккуратные домики, черепичные крыши, люди в жилетках, гольфах и чулках, копошащиеся во дворах.

– Живут же, заразы! – сплюнул Щусь, не отрываясь от бинокля. – Богатеи. Ксплуататоры!

– Дай! – протянула руку к биноклю Маруся Никифорова и, получив игрушку, тоже зло процедила: – Аккуратисты, гады! Прям душа горит!

Полк Щуся, тачанки, конница – все было упрятано позади, в лощине, среди низкорослых приречных деревьев и верболоза, который уже начал пушить свои сережки.

– И у меня, Манюся! Тоже! Душа горит! – Щусь воровато огляделся по сторонам и вдруг приник к Марусе. Обхватил ее одной рукой, а другую попытался сунуть ей за пазуху. И при этом хриплым прерывающимся голосом бормотал: – Я это… я трошечки… ты не думай… сколько уже без бабы…

Маруся дернулась так, что Федос откатился. Вскочила и, выхватив из-за голенища плеть, несколько раз огрела ею Щуся по голове.

– Ляжь, скаженная! – прикрывая рукой голову, прошипел Федос. – Увидят – перестреляют!

– Козел! – прошипела Маруся и снова улеглась рядом со Щусем.

– Не злись, Манюся! Мы, мужики, як старц(и). Наше дело просить, ваше дело чи отказывать, чи давать. Но шоб плетюганами… – Он провел рукой по лицу, нащупал вздувшиеся болезненные рубцы. – Ты глянь, шо с лицом сотворила. Меня ж мои хлопцы не узнают.

– Еще раз Манюсей обзовешь – точно не узнают.

– Малохольна! Беры свой отряд и пали колонию! Всю! Шоб батько там, в Гуляйполи, столб дыма увидел! И немцев с села не выпускай, пускай посмаляться… Гранаты кидай! Побольше грома!

– А ты? – уже мирно, почти дружелюбно спросила Никифорова.

– А я выйду на Сеножаровску дорогу. Белякы як увидят, шо колония горит, кинутся своим на подмогу. Тут им Фома Кожин и покажет, как он рубит дрова…

– Хитроумный ты, чертяка, – усмехнулась Маруся.