Хозяйка королевской таверны

А откуда возьмутся деньги? Правильно, из наших карманов…

Я жадно рассматривала то, что язык не поворачивался назвать городом.

Деревня.

Очень большая.

Экстремально запущенная и невообразимо грязная…

Когда мы въехали в «город», первым наиболее сильным впечатлением была жуткая вонь. Лондон словно находился на дне огромного омута, наполненного концентрированным смрадом. Впрочем, неудивительно: мусор и отходы жизнедеятельности выбрасывались из домов прямо на улицы.

На моих глазах открылись ставни второго этажа ближайшего дома, выглядящего поприличнее других, и женщина лет пятидесяти выплеснула содержимое бадьи прямо на голову прохожему.

Над улицей разнесся забористый староанглийский мат, прохожие же покатились со смеху, когда пострадавший, продолжая крыть на чем свет стоит жителей второго этажа, принялся выковыривать из-за шиворота объедки.

Вилль усмехнулся.

– Закон обязывает предупреждать криком перед тем, как выливать на улицу помои и дерьмо. Но его редко соблюдают, иначе жизнь будет слишком уж скучной.

– Веселья тут прям через край, – проговорила я, морщась от удушливой вони. – Теперь понятно, почему у вас так популярны капюшоны…

Повозка потихоньку приближалась к Тауэру. Повеяло ветерком с реки, и дышать стало немного полегче.

Правда, ненадолго…

Замок, опутанный строительными лесами, остался по левую руку, мы же подъехали к широкому деревянному мосту, соединявшему берега реки. От моста в нашу сторону пахнуло сладковатым запахом гниющей мертвечины.

– Темза, – сказал Вилль. – Ты же раньше не была в Лондоне?

– Нет, – проговорила я, с ужасом глядя на мост. А точнее, на невысокую башню при въезде на него, вершину которой венчали несколько пик с насаженными на них отрубленными человеческими головами.

– На той стороне есть одна таверна, где меня хорошо знают, – как ни в чем не бывало продолжал рив. – Попробую поговорить там насчет тебя, может, на работу возьмут… А ты чего так побледнела?

Он проследил мой взгляд – и ухмыльнулся.

– Не переживай, голова честного человека, зарабатывающего на жизнь своим трудом, никогда там не окажется. Обезглавливание – привилегия господ, нашего брата или вешают, или за особо тяжкие провинности сжигают на костре. Я считаю, что это мудрое решение – выставлять головы проворовавшихся господ и предателей короля на всеобщее обозрение. Чтобы люди понимали – закон един для всех!

Я почувствовала, что меня снова начинает трясти. Не далее как вчера я бесилась по поводу стекла в туфле и сломанного каблука. Ох, с каким удовольствием я бы снова оказалась сейчас в своей гримерке! И даже ненавистных Гальку с Танькой обняла б как родных…

Но усилием воли я подавила в себе зарождающуюся истерику.