Храм мотыльков

Она увидела, что Уильям сидит у окна, но сразу перевела взгляд на его фотографии, чтобы не делать своим взглядом больно его спине.

Уильям молчал."

"– Я твоя мама. Тереза Бах. Ты разве не помнишь меня? – спросила пожилая, но достаточно красивая и ухоженная женщина у фотографии своего сына. Фредерику могло бы показаться, что эта женщина – бабушка Уильяма, если бы она не назвала сейчас своего имени.

– Я помню тебя, мама, – ответил шепотом Уильям. Доктор Браун решил не вступать в их семейный разговор, а остаться немым наблюдателем.

Фредерику послышалось, будто что-то прошуршало у него за спиной. Но он не стал оборачиваться и смотреть, есть ли кто в коридоре рядом.

– Зачем ты приехала?

– Я получила весть о том, что ты желаешь меня видеть, Уильям.

– Ты же знаешь, что это ложь, мама.

– Как ты думаешь, Уильям, сколько мне сейчас лет? Ты ведь даже не смотришь в мою сторону.

– Сорок с чем-то, наверное. Ты уже старая, – ответил юноша.

– Нет, дорогой, мне шестьдесят четыре года. Я все дальше и дальше иду от старости.

– Мне все равно, – безразлично сказал юноша.

– Конечно, тебе все равно. Это тебя не берет время, сердце мое, но всех вокруг оно забирает. Всех вокруг тебя.

– Уходи, ма. Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Видишь, я не один.

Женщина как будто бы не слышала его.

– Всех, Уильям Бах, забирает время! Не осталось больше никого, кроме меня, и даже единственного родного тебе человека ты пинаешь ногой, как бездомную собаку.

– Ма, я сказал, уходи! – крикнул Уильям. – Я не хочу с тобой сейчас разговаривать.

Юноша словно боялся, что доктор Браун что-нибудь узнает о нем такое, чего бы ему очень не хотелось, чтобы тот знал.

– Ты бы Мэри Бах тоже пнул ногой, Уильям?

У доктора Брауна чуть не выскочило сердце из груди от слов этой женщины. К его горлу подступил ком, который он никак не мог сглотнуть, как бы ни старался, а секундой позже произошло то, от чего ком буквально разорвался в горле, и глаза не верили происходящему. Уильям Бах исчез из комнаты – стул у окна, на котором секундой ранее сидел юноша, был пуст.

Фредерик Браун уже мог говорить, но после увиденного он напрочь потерял дар речи и начал мысленно просить себя очнуться. Проснуться в комнате его дома, в котором последние дни было тепло и уютно, как никогда. Того дома, который был внутри, а не снаружи.

– Нет. Ее бы ты не пнул, – сказала женщина, для которой исчезновение Уильяма было чем-то естественным и обыденным. На что она даже не обратила ни малейшего внимания, словно ее сын и не сидел на том месте у окна.

– А знаешь, почему ты не пнул бы Мэри, Уильям? Потому что она лучше меня и она – единственный человек, который нашел к тебе ключ. Если ты не видел меня двадцать лет, дорогой, то это не значит, что я не постарела за эти двадцать лет.