Спасти 6-го

Превозмогая себя, я повернулся к матери. От увиденного сердце ухнуло куда-то вниз и разлетелось на осколки. Выглядела она как живой труп.

В очередной раз.

Обычно ей удавалось скрывать следы побоев, но не сегодня. Отец разукрасил ее на славу: всю кожу покрывали свежие фиолетово-зеленые синяки.

Зрелище было чудовищным даже для меня. И это еще мягко сказано.

Непреодолимое чувство вины накрыло с головой, и мне совершенно искренне захотелось сдохнуть.

Ну и что ей сказать?

Как выразить, что я одновременно сожалею и злюсь?

Хотелось утешить ее и вместе с тем хорошенько встряхнуть.

Пока легкие распирало от невысказанных слов, я снова и снова перебирал в уме события сегодняшнего вечера, отравившие мне кровь, в надежде пробудить инстинкт самосохранения.

В надежде, что сегодняшний вечер станет той самой искрой, которая разожжет во мне ярость, способную вытравить из души сострадание.

Сострадание убивало, еще немного — и я сломаюсь.

— Чего ты хочешь от меня, мама? — прохрипел я, хотя сердце обливалось кровью.

Ее синие глаза расширились.

— В смысле?

— В прямом, — отрезал я, проводя рукой по волосам. — Ты разбудила меня посреди ночи, чтобы я его выгнал. Хорошо, я выгнал. Забаррикадировать дверь? Пожалуйста. Чего еще тебе от меня надо?

— На сей раз все, точка, — прошептала мама. — Он больше не вернется. Обещаю.

— Мы оба знаем, что вернется. — У меня не осталось сил препираться. Весь ресурс ушел на разборки с ублюдком, которого она называла мужем. Внутри все выгорело, даже ненависть. — И тогда тебе точно хана.

— Джоуи...

— Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него. Нутром чую... — Голос сорвался, и я с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания. — Почему ты так себя не любишь? Почему не любишь меня?

— Это неправда, — всхлипнула мама и накрыла своей худенькой ладонью мои сбитые костяшки. — Я очень люблю своих детей.

«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».

Классика.

Мать могла сколько угодно рассказывать о своей любви к детям, но она никогда не любила меня.

Даррен — первенец, любимчик. Олли — очаровательный малыш. Тайг — пройдоха и шалун. Шаннон — единственная дочурка.

А я так, паршивая овца.

Говно на лопате.

Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?

— Почему?

— Что «почему»?

«Почему ты меня не любишь?» — вертелся на языке невысказанный вопрос.

Не рискнув затронуть наболевшую тему, я кивнул на обручальное кольцо на ее безымянном пальце:

— Почему ты до сих пор носишь эту дрянь?

Мама резко отдернула руку и, спрятав ее на груди, прошептала:

— Это мой долг.