Клеймо сводного брата (СИ)

— Соня, Соня, — наконец подбегает он ко мне, хватает за плечи, снова неосознанно делает больно. Отталкиваю его и кричу в лицо:

— Кто ты?! Кто ты, черт возьми?

— Я Герман. Я твой Герман.

— Нет, — качаю головой, бросаю взгляд на окровавленное лицо Пети. Он даже ничего сделать не успел. – Ты не мой Герман. Ты чудовище.

— Соня, — хочет он обнять он ладонями мое лицо, мажет кровью. А меня тошнит. От всего уже тошнит.

— Убери руки и убирайся. Из города уезжай. Я заявление на тебя накатала.

На этих словах он замирает, делает шаг назад.

— Изнасилование?

— Еще бы минута и было бы и убийство. Отец Пети не простит тебе его лица, а Владимир не заступится. Ты же знаешь.

— Знаю. Только вот не думал, что и ты… — от его рычания кровь стынет, но его обида злит еще сильнее.

— Герман. Ты изнасиловал меня! — напоминаю, тычу пальцем в стальную грудь, на что он берет мой кулак в свой огромный и шипит:

— Ты текла. Мокрая вся была. Кончила дважды. Изнасилование, это когда….

— Тебя принуждают к сексу с тем, кого ты не хотела, а я не…

— Ты хотела меня! Ты отдалась мне, а Петю своего два года динамила!

— Я думала, что уже замужем и должна сделать это. Для меня это был Петя.

Если бы…

Он замолкает, шумно выдыхает воздух.

— Уходи, Герман. Ты достаточно натворил дел. Не приближайся ко мне, не ищи встреч, не спасай.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

— Верю. Я не хочу тебя видеть, — шепчу и вижу, как его взгляд меняется, как он буквально на глазах наливается кровью, как руки-грабли тянутся ко мне, марают волосы кровью, вынуждают не дергаться. Губы в губы. Дыхание обжигает, а сердце галопом скачет.

— Я не подойду к тебе, обещаю. Ты сама ко мне вернешься, потому что не сможешь забыть, как я долбил тебя членом, потому что ты моя. Была и будешь.

Каждое слово как лезвие по коже, что он сжимает руками, каждый поцелуй как цунами. И он выворачивает мою душу наизнанку своими губами и языком, а я, не понимая, почему, жмусь к нему все крепче.

Пока вдалеке не слышны звуки сирен.

— Соня, — слышу шепот на ухо, а когда открываю глаза, вижу, что его больше нет. И никого нет. Только закатное солнце красит верхушки домов алым цветом.

Скорая помощь. Полиция. Крик отца. Стенания матери и сводки новостей, где в очередной раз сообщается, что Герман Демидов еще не найден.

И меня током бьет каждый раз, когда его имя слышу. Все думаю, думаю, как дальше-то жить.

Учиться надо ехать, а мне даже вставать с кровати не хочется.

«Хотела», кричал он мне, а все думаю, а может и правда хотела. Почему даже не воспротивилась, почему не сказала ничего. Там ведь пожар был. Люди умирали. А я умирала от опытных касаний, от силы давления языка, от рванного, хриплого шепота.

Через неделю комнату вдруг озаряет яркий свет, и я разлепляю веки и вижу маму. Недовольна. Зла. Практически уничтожена.