Коллекция

Я побуду с ним…

— Там есть свободная кровать… я уже договорился… правда там пока только матрас и одеяло… — заторопился он. — Утром придет Аня… принесет, что нужно, посидит, а ты сможешь поехать домой. Потом… будем что-то думать, — дядя Ваня неожиданно перешел на заговорщический шепот. — В любом случае, должен быть кто-то из своих постоянно, а потом может Андрей Леонидович кого порекомендует… из своих, а то местным нянечкам я совсем не доверяю — только и делают, что целый день курят в своей каморке — плати им, не плати!.. Кстати… на вот, — он вытащил из кармана рубашки начатую пачку «Честерфилда» и протянул ей, — здесь-то сейчас нигде не достанешь… Только много не кури… и вообще бросала бы ты это дело.

Кира взяла сигареты, потом качнулась вперед и крепко обхватила Ивана Анатольевича за шею. Он обнял ее, потом чуть отодвинул, крепко держа за плечи.

— Кира, Кира… — его голос дрожал. — У нас ведь с Аней здесь… никого нет, кроме вас… Пожалуйста…

Она кивнула, повернулась и открыла дверь в палату. Тихонько вошла, слыша за спиной удаляющиеся, шаркающие шаги.

Придвинула ближе к кровати дряхлый стульчик и села, неотрывно глядя на лицо брата. Оно казалось чужим, неживым, словно Стаса выкрали, пока ее не было, а вместо него в постель положили куклу. Почти зажившие за неделю ссадины снова выступили на коже неровными темными полосками. Зубы тускло поблескивали между разошедшимися обветренными губами. Прибор, регистрирующий сердечную деятельность, попискивал тихо, но назойливо — тонкий звук, постепенно начинающий ввинчиваться в мозг, и ей хотелось треснуть по прибору кулаком. Кира смотрела на Стаса и искала в себе хотя бы крошки той злости, которую чувствовала к нему за секунду до звонка дяди, но ничего не находила. Может, злость вернулась бы, если б он открыл глаза. Но его ресницы, похожие на длинные полоски сажи, неподвижно и аккуратно лежали на щеках, и чем дольше Кира смотрела на них, тем больше ей казалось, что они так и останутся лежать, будто эти глаза никогда и не умели открываться.

Верно правду говорят, что мы, женщины, бездонны для жалости, и она убивает все, даже сильнейшую ненависть и даже если эта ненависть справедлива… Ты лгал мне от начала и до конца, ты, возможно, причастен к исчезновению моей лучшей подруги, возможно когда-нибудь ты стал бы причастен и к моему исчезновению — а, Стас?.

. Пятнадцать минут назад мне почти хотелось убить тебя, почему же теперь мне больше всего на свете хочется, чтобы ты открыл глаза, чтобы ты жил… почему так?.. почему, несмотря ни на что, сейчас я тебя люблю?..