Комбатант

Коридор так и оставался темен, но, когда Бестужев открыл глаза, смог разглядеть специфическую позу оной фигуры — правой руки не видно, как будто ее и нет, но это означает, что она вытянута в направлении стола…

Вспышка пламени, громыханье выстрела — но направлен он был в ту сторону, где Бестужева уже не было, врага удалось упредить на пару-тройку мгновений… Со звоном разлетелось оконное стекло — и Бестужев, не меняя позиции, ответил сразу тремя выстрелами — для надежности. Плавным пируэтом балетного танцора переместился левее.

И в четвертый раз жать на спусковой крючок не стал: фигура, подломившись в коленках, шумно осела на пол, и тут же о паркет тяжело брякнулось нечто металлическое и немаленькое, судя по стуку.

Стояла прежняя тишина, только в комнате теперь удушливо воняло тухлой пороховой гарью, да с того места, где рухнул пораженный противник доносились довольно мерзкие отзвуки вроде похлипывания и царапанья, становившиеся, впрочем, все тише…

Бестужев прижался к стене рядом с дверью, в которую удалился Серж, держа на прицеле распахнутую.

Шло время — мучительно медленно текло, как заросший ручей — а вторжения новых неприятелей так и не последовало. Зато дверь рядом с ним распахнулась, и Серж напряженно вопросил с порога:

— Готов он, Степа?"

"Вслед затем осторожненько, такое впечатление, на цыпочках, двинулся в комнату. Не усмотрев у него в руках оружия, Бестужев встретил «коллегу», как подобает — молодецким ударом в скулу, от всей души, со всем расположением, так что Серж отлетел к стене, шумно к ней приложился и едва не сполз на пол.

Не дав ему упасть, Бестужев оказался рядом, сгреб за ворот, упер меж глаз короткое револьверное дуло, еще пронзительно вонявшее гарью, спросил яростным шепотом:

— Кто еще в доме? Застрелю, сволочь!

— Н-никого… — прошептал полузадушенный Серж, даже не пытаясь выдираться. — Никого больше, Христом Богом… Ваше… господин ротмистр… мы ж не сами… велено было…

— Тихо! — вовсе уж страшным шепотом приказал Бестужев.

Мерзавец затих, и они еще долго пребывали в этой позе.

Как ни прислушивался Бестужев, дом был наполнен этой вязкой тишиной, словно яма — гнилой дождевой водой. У него уже стали помаленьку появляться первые соображения: если он угадал, стрелок и должен быть один-одинешенек…

Однако из благоразумия выждал еще несколько минут. Потом, нажимая дулом, осведомился:

— У Пантюшки есть пушка?

— Ни б-боже мой… трус и неспособен…

— А ты, значит, способен… — мрачно констатировал Бестужев.