Конокрад и гимназистка

Дьячок переспрашивать не стал, лишь вздохнул и сообщил:

— Скоро выносить будем, подвода пришла…

Николай Иванович повел глазами и увидел, что за узкими церковными окнами уже давно рассвело и по-весеннему молодое солнце весело скользит на чисто вымытых стеклах. Он тяжело, словно старик, поднялся с колен, прижался губами к ледяному лбу матери и вышел из церкви, даже не оглянувшись, забыв перекреститься.

На улице все играло в ярком солнечном свете, бойко выстукивала капель и где-то неподалеку, срывая не окрепший еще голосишко, пробовал прокукарекать молодой петушок.

Николай Иванович втянул голову в воротник, сгорбился, стараясь быть незаметнее, сразу свернул направо и быстрым шагом стал спускаться вниз по пологой улице — он вспомнил, что ему многих людей следует опасаться в этом городе.

Скоро он уже подходил к дому, на крыльце которого маячил встревоженный Кузьма.

— Я уж на розыски подаваться собрался, — торопливо заговорил он, быстро спускаясь по ступенькам крыльца навстречу, — нету и нету… Куда пропал? Тут Шалагин заглядывал, светится, как новый полтинник, сообщить чего-то желает, а ждать не стал.

Вечером, говорит, зайду. Ты где был-то, Николай Иванович?

— Здесь, недалеко… Отвяжись, Кузьма, после…

Вошел в дом, скинул пальто, прилег на кровать и повернулся лицом к стенке. Не хотелось говорить, не хотелось ни о чем думать, и он лишь тупо ковырял ногтем известку. Кузьма его не тревожил и ходил по дому неслышно, как кот.

Не поднимаясь с кровати, Николай Иванович пролежал до самого вечера, пока не пришел Сергей Ипполитович Шалагин. Гость был возбужден, весел, говорил громко и торопливо:

— Утром я виделся с господином Кофтуновым. Как я понял, он прибыл не один, с ним какие-то люди.

Сразу после нашего разговора они отправились в участок к Гречману. Там началась суета. А несколько часов назад из Томска прибыли пять жандармов во главе с ротмистром и в настоящее время также находятся в участке. Затянулась веревочка, конец Гречману… А вы что, не рады? Почему такой печальный вид?

Николай Иванович пожал плечами — он не знал, что ответить, он вообще не знал, что с ним происходит. Ночь, проведенная в церкви возле гроба матери, словно опустошила его, лишила былой устремленности и былых желаний: уже не хотелось радоваться падению Гречмана, не хотелось в самый последний момент, как задумывалось, увидеть его и посмотреть в глаза — ничего не хотелось…

Поэтому он слушал возбужденного Сергея Ипполитовича совершенно равнодушно.

— Простите меня, — Сергей Ипполитович смутился и недоуменно пожал плечами, — может быть, я бестактен, но что с вами? Как в воду опущенный…

— Устал я, господин Шалагин, устал и притомился. Просто надо выспаться, и все пройдет.

— Еще раз простите, что потревожил.