Конокрад и гимназистка

И вот — итог: Бархатов почивает на кладбище, бумаги украдены, а самого господина полицмейстера будто кто на сковородке жарит.

Кто?

Только бы найти, только бы добраться ему до горла! Могучие кулаки Гречмана сжимались так, что белели казанки.

7А тот человек, на которого так злобствовал Гречман, прохаживался по просторному номеру ново-николаевской гостиницы «Метрополитен», неспешно покуривал маленькую трубочку и, остановившись у окна, подолгу вглядывался в панораму, которая открывалась перед ним. Виделись впереди железнодорожные пути, дальше, за ними, — белое полотно Оби с темной строчкой санной дороги, а еще дальше — левый берег и уходящее в белесую дымку бесконечное пространство.

На улице после метели холодало, и стекла окна понизу затягивало диковинными узорами, на которых играли переливы яркого солнечного света. Постоялец вдруг присел, и вся панорама перед его глазами оказалась в обрамлении морозных узоров, он полюбовался и тихо произнес:

— Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный…

— Вы о чем, Николай Иванович? — спросил его рыжебородый Кузьма, скромно сидевший за столиком в глубине номера и пивший чай вприкуску с сахаром.

— Гений, Александр Сергеевич, русский гений, — не отзываясь на вопрос, продолжал Николай Иванович, — только русскому сердцу понятны эти слова, произнесешь — и сразу — целый пласт жизни… Радость, восторг, детство, юность… Эх!

Он замолчал, затянулся, раскуривая трубочку, и прошел к столику, сел рядом с Кузьмой на диван, вытянул ноги в теплых красных тапочках, опушенных мехом, коротко приказал:

— Докладывай.

Кузьма торопливо положил на блюдечко обгрызенный комок сахара, блюдце вместе со стаканом недопитого чая отодвинул в сторону и широкой ладонью вытер губы, пригладил рыжую окладистую бороду.

— Значит, такая картина, Николай Иванович. Как вы спектаклю придумали, вся она целиком и спета, без сучка и без задоринки. Кучер гречмановский не устоял, хлебанул шампани с порошком сонным до донышка, покемарил маленько и уснул. Как пластом придавленный, спал, мы его и в сани грузили, и выгружали — даже не мякнул. Доставили, как вы сказали, честь по чести, до самого дома, деньги в мешочке на шею повесили. Постучали, дождались в сторонке, пока баба выйдет да пока бедолагу муженька утащит, только после этого отъехали.

Ну, а виселку и гроб махом соорудили. Тоже дождались, пока Гречман выйдет. Долго он возле возка стоял. Стоит и молчит, стоит и молчит. После повернулся и в ресторан ушел, а виселку ломали и гроб стаскивали работники индоринские, да с такой опаской, ровно бомбы какие… Из ресторана Гречман с Чукеевым только под утро уехали, на индоринской тройке. Крепко навеселе были, и тот, и другой, но на ногах держались.