Корона скифа (сборник)

Почему мы не можем отринуть все на миг и вообразить себя жителями древней Греции? Можем? Так давайте выпьем за древних греков, за их раскованность и любовь к жизни!

— Гатмада, ты можешь почувствовать себя древним греком? — воскликнул Герман Густавович, осушив свой бокал и видя, что Цадрабан Гатмада отстранил бокал с коньяком. — Не обижай, Гатмада!

Буддист на минуту оставил свой молитвенный барабанчик и выпил коньяк. Его раскосые глаза сделались от этого еще уже.

Тосты повторялись, коричневая влага из бочонка вновь и вновь наполняла сосуды. В это время на поляну вышел кучерявый с рожками Пан в козлиной шкуре и заиграл на дудочке.

Это был один из кучеров, заранее выучивший свою роль.

Солнце пригрело, поляна вся сияла в его лучах. Герман Густавович воскликнул:

— Господа, вы помните, как проходили пиры в древней Греции? Я предлагаю одеться всем, как древние греки!

Тотчас Шершпинский раздал всем присутствующим по шелковой простыне. Он первый проворно скинул с себя все одежды и обмотался простыней.

— Вот вам и первый грек! — весело вскричал Герман Густавович, — ну-ка, гречанки!

Девицы, жеманясь и притворно конфузясь, скинули с себя все французское и стали обматываться простынями, однако же так, чтобы места, особо привлекательные для мужчин, оставались не задрапированными.

Через минуту все были уже в белых накидках, из которых выглядывали их тела. Коньяк и солнце, и близость, доступность тел. Дерни за простыню — она и слетит. Первым не утерпел Шершпинский и сдернул простыню с одной из арфисток. И солнце стыдливо спряталось за тучи, возможно, что произошло затмение. И если бы кто-то поглядел с высоты птичьего полета, то увидел бы странное колыхание огромных белых крыльев.

Или движение сугробов среди лета. Несчастная обезьянка, находившаяся вблизи от места событий, занялась обычным обезьянним непотребством.

Шершпинский дрыгнул ногой, опрокинул одну из арф, причем она свалилась на бритую голову Гатмады и загудела и басами, и высокими нотами, словно стадо быков врезалось в толпу детей. Гатмада что-то завопил по-басурмански.

Шершпинский вспомнил вдруг про господина губернатора. Ему он подсунул самую юную «гречанку».

Но под белыми простынями в сумеречном свете все волки были серы.

Эту поездку было не так уж легко устроить. Губернатору надоели княжны Потоцкие. После приключений с Акулихой он побаивался трогать купеческих жен. Но намекал, что в наложницах особо ценит красоту и юность."

"Шершпинский уговорил четырех арфисток из гостиницы «Европейской», причем пришлось им изрядно заплатить. Еще четырех девиц отобрал он, объездив все публичные дома на Акимовской и Бочановской улицах.