Корона скифа (сборник)

На пороге показался взъерошенный и бледный Бутков. Он устало дышал, глаза смотрели воспаленно.

— Прошу прощения, млс-с-с-тдарь, — изогнувшись в поклоне, полушепотом сказал Шершпинский. — Только считая своим долгом обезопасить важных особ… Мне сейчас точно донесли, что недруги мои добились клеветами своими внимания полиции. И сегодня может быть проверка, и я не хотел бы ставить таких людей, как вы, в сомнение. Полиция не может найти здесь ничего предосудительного и тем не менее… Впоследствии я всегда счастлив буду видеть вас своими гостями.

— Конечно, конечно! — сказал Бутков. — Буди Германа, да пусть подают экипаж к черному ходу.

— Сейчас разбужу, не хотите ли пока чего-либо выпить?

— Нет, ничего…

Шершпинской направился к двери соседнего кабинета, но вызволить Германа из спальни Анельки оказалось не так-то просто. Тщетно кричал в дверную щелку Шерпинский о том, что Германа Густавовича требуют по срочному делу.

— Какое… там еще срочное дело? Пся крев!"

"— Герман Густавович! Вас Бутков зовет! Безотлагательно! — взмолился Шершпинский, проклиная в душе Анельку, юного красавца, себя и свою судьбу! О! Если мог бы он приказать высечь всех этих людей на конюшне! Их бы секли, они бы визжали, а он бы стоял, смотрел и улыбался!

— Вам Федор Алексеевич все объяснит! — сказал Шершпинский, беря молодого правоведа под руку и увлекая за собой.

Через минуту оба сидели в экипажах. Из-под полозьев взмывал снежный прах.

А дворецкий уже провел к Шершпинскому Полину-монтевистку, за которой съездил по приказанию хозяина.

Полина уселась в кабинете напротив Шершпинского. Ее вьющиеся темные волосы рассыпаны по плечам, темная пелерина скроена так, чтобы сделать как можно незаметнее ее горбы. Но искривление позвоночника привело к тому, что голова ее как бы ушла в плечи. Полина откидывает голову, смотрит пронзительно в переносицу Шершпинского.

— Что за нужда была булгачить меня ночью, да еще под утро, когда самый сладкий сон. Твой дворецкий переполошил всю мою дворню.

— Полина, моя дорогая, мы оба родились в этом проклятом городе, он ест человека белыми ночами, чахоткой, коротким летом, но он его привораживает и не отпускает. Мы — петербуржцы, и мы друзья детства, разве не так? Скажу больше, ты ведь говорила в детстве, что любишь меня… разве не так?..

Смородиновые зрачки Полины неестественно расширяются:

— Ты тоже говорил, что любишь… что же с того? Слова есть слова… — она смотрит на Шершпинского почти с ненавистью. Но есть и еще какой-то оттенок в ее глазах.

— Ты многое знаешь обо мне, — говорит Шершпинский, — но ты знаешь не все…

— Нет, я знаю все! — жестко отвечает Полина. — Я знаю даже, о чем ты хочешь просить меня.