Тьма после рассвета

Какие же они нелюди, — всхлипывала Татьяна, уткнувшись в плечо мужа. — Сыграть на чужом горе, чтобы поймать каких-то несчастных безвредных антисоветчиков, не сделавших ничего плохого… И ты тоже… Зачем ты вообще в это ввязываешься? Встречаешься с Валентином, рассказываешь ему, кто что думает и говорит. А если тебя тоже посадят? Ради чего ты так рискуешь?

— Ради правды. Ради свободы.

— Какой свободы? Свободы от чего?

— Просто свободы. Свободы думать и говорить, а не задыхаться в этом бессмысленном ужасном театре, где все смотрят бездарный спектакль и громко аплодируют, делая вид, что всем ужасно нравится.

Ты считаешь, что это не стоит жертв? Ты всегда знала, что я думаю на самом деле, и ты знала, что я общаюсь с Валей и что он пишет статьи. И тебя ведь это никогда не коробило.

— Но я не знала, что эти статьи печатают! Я не знала, что вы ходите по грани, что-то такое издаете подпольное и вас всех могут посадить!

— Какой смысл злобно обсуждать проблемы между собой, если не делать ничего для их решения? Посмотри сама, в какой ситуации мы все оказались: девяносто пять процентов населения страны не верят в то, что им пытаются внушить остальные пять процентов, засевшие в высоких кабинетах и разжиревшие на благах и пайках.

Но эти девяносто пять процентов уверены, что изменить ничего нельзя, потому что система крепка и устойчива. Эти девяносто пять процентов не знают, как их на самом деле много, не понимают, что они — подавляющее большинство, и потому они не верят в собственные силы. Если такие, как Валька и его группа, тоже будут молчать и зубоскалить исключительно по углам в своей тусовке, ничего никогда не изменится. Кремлевские старцы так и будут диктовать всем нам, как думать, что делать, что говорить, какие книги читать, какую музыку слушать. В нашей стране меньшинство руководит большинством. Тебя это не смущает?

Татьяна подняла голову, вытерла лицо рукавом халата, отступила на шаг. Голова кружилась, ноги не слушались, пришлось ухватиться за спинку стула.

— Ты хочешь, чтобы была демократия, да? — зло спросила она.

— Да. И я, и огромное количество других людей хотят, чтобы была настоящая демократия, истинная, а не на бумажке. Чтобы мы могли выбирать, где жить, как жить, работать или нет, любить или ненавидеть.

У нас должно быть право выбора. А нас этого права лишили, как, впрочем, и множества других прав.

— И ты свято веришь в то, что можно что-то изменить?

— Верю, — кивнул Олег.

— И что будет, когда все изменится и настанет царство демократии и свободного выбора? Вот вы добились своего, народ проснулся, начались изменения. Что дальше? Ты знаешь? А я тебе расскажу, как все будет.

Ей удалось наконец справиться с собственным телом.