Ладога

Он эту беду предвидел. Знал, что, коли не вернутся к зиме защитники фьорда, рабы почуют свободу и сметут Норанген, не щадя никого, как не щадили их самих. Я ведал, что делает с людьми рабство – Беляна рассказала, потому и не хотел представлять, что было дальше. Хватит с меня воспоминаний о Валландской крови да урманской красавице, любившей меня больше жизни. Хорошо, что увез ее. Там умерла быстро, может, и не поняв даже, что это конец, а здесь…

– Хельг! – Аскольд втолкнул в дом темного человека, с головы до пят укутанного шкурами. На его шее блестел рабский ошейник. Следом толпой ввалились посланные на поиски викинги.

 – Это раб Ролло. Я знаю его.

Я вгляделся в темные глаза раба. Он был стар. Очень стар. Даже непонятно, к чему умный ярл оставил жить такого старика.

– Как тебя зовут, раб?

Ворох шкур издал какой-то харкающий звук и затрясся в смехе, с трудом выговаривая урманскую речь:

– Я свободный человек, Холег!

– Ты знаешь меня?

– Конечно, Холег. Я помню тебя. Ты венед. Глупцы верили, что ты послан Ньердом, только умный Ролло знал правду. И я.

Хирдманны недоверчиво поглядывали то на меня, то на наглого раба, столь вольно болтающего с господином.

Они явно недоумевали, почему я не испробую на его плечах кнут иль, на худой конец, кулак, но вмешиваться не решались. В конце концов, дерзил-то он не им, а мне, да и рассказать мог многое. Однако испытывать их терпение не стоило, и не хотелось, чтобы услышали о страшной судьбе родичей из уст глумящегося раба. Я быстро оглядел угрюмые лица.

Похоже, никто не силен в словенском…"

"– Ты говоришь на моем языке? – быстро спросил я по-словенски. Глупо было надеяться, но раб ответил: – Да. Настала моя очередь удивиться:

– Кто ты?

– Очень долго никто не спрашивал мое имя.

Я боюсь вспоминать его. Кажется, когда-то меня звали Каллист, что означало – самый красивый. Я был греком. Но разве я нужен тебе? Ты давно знаешь правду, как и Ролло. И я понимаю, почему ты не рассказываешь им. Ты жалеешь… Ролло обманул их. И они больше не короли моря, а всего лишь обманутые дети. Дети не должны слушать страшные сказы – от этого они чахнут…

Старик замолчал, а потом выпростал из шкур тощую руку и указал в сторону моря:

– Ролло стал конунгом? Там, в Валланде? Теперь я не удивлялся старости раба.

Ярл ценил ум не меньше, чем силу. Конечно, лишь до тех пор, пока мог его использовать.

– Он станет им, – ответил я греку.

Тот закутался поплотнее в свои шкуры, печально посмотрел на меня:

– Станет… – и неожиданно заговорил о другом: – Когда мы убили всех, кого смогли, и сожгли дома, чтобы ничто не напоминало о нашем позоре, то взяли оставленные Ролло недостроенные драккары. Все хотели домой. И я хотел, но я знал, что море опасней фьорда, и не пошел со смельчаками. Многие не пошли с ними.