Ладога

 – Чужой какой-то!» Давно ли и мы так думали, а теперь пришла печаль – к нему, чужому, за подмогой притекли…

День уж к закату клонился, укрывал ясное солнышко багровым маревом, а где Чужак – никто не ведал. Спросили бы у Князя, да он, кабы видеть нас хотел, сам бы на крыльцо вышел. Не выходил. Звала нас в хоромы девка-чернявка, прикрывалась его именем. Да нам оттого обиды не было – не к Князю шли, к сыну его. Чужак, чай, не оборотень – к ночи воротится…"

"Прохожих все меньше становилось, спускалась на двор темнота, распугивала случайный люд, лишь рабов за конями да за хозяйством присматривающих щадила.

Эрик у дверей ждать не привык – косился на проходящих мимо воев так, словно убить хотел. Узнавали его многие, а подходить не решались, издали кланялись, дивились – явился Рюриков ярл с малой дружиной, в избу не входит… Медведь посапывал ровно, и не поймешь сразу – спал иль нет, а я больше по сторонам глядел да вспоминал… Было что вспомнить… Княжья медуша знакомой дверкой защемила сердце – лежал в ней без тризны и погребения красный молодец, сын Старейшины Приболотного, Славен…

– Заходите гостюшки, не позорьте светлого Князя! – в который раз выскочила на крыльцо босоногая девка, но Эрик отрицательно покачал головой.

Девка орала громко – помешала мне увидеть что-то тревожное в знакомых домах, в стайках воев, в воздухе ладожском… Словно испугавшись девичьего голоса, ушла настороженность, лишь память о ней осталась…

– Что-то рабы здесь шибко смело глядят, – буркнул Медведь, провожая взглядом ватажку галдящих мужиков. – Кабы не железо на шее – не признал бы в них рабов.

Верно охотник подметил – смелы да бойки они были не в меру. Я к таким не привык. У Ролло рабы иными были – голову без хозяйского слова поднять не смели. А эти, пожалуй, скоро на хозяев и руку поднимут…

Я не умом понял, кожей почуял – гуляет вместе с осмелевшими рабами по Ладоге лихо-несчастье, да не такое, что сразу бьет, а такое, что силу должную лишь через год-два наберет и обрушится на городище мечами и пожарами. Кто зачнет злое дело – свои иль находники, сейчас разве разберешь, а только не долго осталось жить могучей Ладоге. Не спасут ее и стены каменные…

– И ты чуешь…

Я чуть не подпрыгнул, обернулся. Стоял за моей спиной Чужак, смотрел внимательно:

– Неужто чуешь?!

Кто волха поймет? Другой поздоровался бы, о делах расспросил, о доле, два года меня по морям гонявшей, а он…

– Чужак! – радостно завопил уже проголодавшийся и уставший от ожидания Медведь, облапил ведуна. – Где ты был? Мы тебя, почитай, с утра дожидаемся!

– Вот и дождались. – Волх мягко высвободился из его объятий, отступил на шаг, словно присматриваясь к старым знакомцам.