Ларк-Райз

Лора недоумевала: почему, хотя все убираются ежедневно, у некоторых дом, по тамошнему выражению, «как картинка», а у других – вечный беспорядок. Она спросила об этом у матери.

– Поди-ка сюда, – был ответ. – Видишь решетку, которую я чищу? Казалось бы, работа готова, верно? Но погоди.

Она прошлась щеткой вверх-вниз, влево-вправо и между прутьями, а потом сказала:

– Теперь смотри. Совсем другой вид, не так ли? – И в самом деле, до этого решетка была отполирована довольно сносно, теперь же просто сверкала.

 – Вот! – добавила мать. – В этом весь секрет; кое-кто сочтет, что дело сделано, но нужно приложить еще немного усилий."

"Однако не у всех имелась возможность заниматься наведением лоска, столь естественным для Лориной матери. Беременность, кормление грудью и постоянные денежные затруднения неизбежно лишали многих женщин силы и энергии. Если принять в расчет эти препоны, а также неблагоустроенность и перенаселенность коттеджей, общий уровень чистоплотности поражает воображение.

Почта доставлялась один раз в день, и ближе к десяти часам женщины, выбивавшие циновки, начинали поглядывать на дорожку, которая вела к наделам, высматривая «старого почтаря». Иногда в Ларк-Райз приходило сразу два или даже три письма; чаще ни одного; но редкая женщина не ждала почтальона с надеждой. Эта жажда писем называлась «тоской».

– Нет, я ничего не жду, но так тоскую, – говорила одна женщина другой, наблюдая, как старый почтальон медленно преодолевает перелаз в стене между наделами.

В дождливые дни он держал в руке старый зеленый зонт со спицами из китового уса, и под его огромным куполом, казалось, продвигался вперед не быстрее переросшего гриба. Но в конце концов добирался до деревни и, как правило, проходил мимо того места, где его уже сторожили.

– Нет, для вас ничего, миссис Пэриш, – кричал он. – Ваша Энни писала вам только на прошлой неделе. Делать ей больше нечего, кроме как сидеть сиднем и строчить послания домой.

Или манил рукой какую-нибудь женщину, чтобы она подошла, потому что сам не собирался делать ни шагом больше, чем ему полагалось:

– Вам письмо, миссис Ноулз, и, бог ты мой, до чего ж тоненькое! Не очень-то у нее сейчас много времени, чтобы писать матери.

Молодому Чеду Габбинсу я принес от нее пухлый конверт.

И, обязательно отпустив какую-нибудь колкость, он шел дальше, угрюмый, сердитый старик, которого, кажется, возмущала необходимость обслуживать столь незначительных людей.