Лазоревый грех

— И я снова предлагаю тебе кровь.

Он глубоко вздохнул:

— Ты сама знаешь, ma petite, как я этого хочу.

— Знаю.

— Но почему сейчас?

— Я же тебе сказала — поговорила с одним другом.

— Я не могу дать тебе того, что дал тебе — нам — Ашер вчера. На тебе мои метки, я вряд ли смогу подчинить себе твой разум. Это будет боль и ничего кроме.

— Тогда сделай это в разгаре наслаждения. Мы уже не раз убедились, что у меня сенсоры боли/наслаждения немного перепутываются, когда я достаточно возбуждена.

Он улыбнулся:

— У меня тоже.

Тут улыбнулась я.

— Давай подразним друг друга.

— А потом? — спросил он тихо.

— Выберешь минуту и возьмешь кровь, а потом трахаться.

Он вдруг рассмеялся:

— Ma petite, ты так сладкоречива! Как я могу устоять?

Я прислонилась к нему, нежно поцеловала в губы и сказала:

— Ее уста всю душу исторгают! Смотри, летит! Верни ее, Елена! Я жить хочу — в устах твоих все небо! Все, что не ты, — один лишь тлен и прах![4]

Он всмотрелся в мое лицо жаждущим взглядом:"

"— Ты, кажется, говорила, что ничего больше из этой пьесы не помнишь.

— Помню, — шепнула я. — А ты?

Он покачал головой, и мы были так близко, что его волосы задели мои и трудно было различить, где чья чернота.

— Когда ты ко мне так близко — нет.

— И хорошо, — улыбнулась я. — Но обещай мне, что как-нибудь мы найдем всю пьесу и будем читать друг другу по очереди.

Он улыбнулся, и это была улыбка, которую я ценила больше любой другой: настоящая и беззащитная, наверное, одна из немногих вещей, оставшаяся от того человека, которым он мог быть, не попади когда-то в лапы Белль Морт.

— Клянусь, и с радостью.

— Тогда помоги мне стащить эти мокрые джинсы, а поэзию оставим до другого раза.

Он взял мое лицо в ладони:

— Для меня это всегда поэзия, ma petite.

Вдруг у меня пересохло во рту, и пульс забился так, что глотать стало трудно. Я с придыханием сказала:

— Да, только иногда это бывают похабные лимерики.

Он засмеялся и поцеловал меня, потом помог мне выбраться из мокрых джинсов, и носков, и кроссовок, и всего мокрого. Когда крест вывалился из-под блузки, он не светился. Просто лежал себе, блестя в свете ламп. Жан-Клод отвернулся, как всегда от освященного предмета, но это был единственный признак, что его как-то волнует наличие у меня креста.

До меня вдруг дошло, что сколько я ни надевала крест в присутствии Жан-Клода, он ни разу не светился. Что бы это могло значить?

Обычно я очень прямолинейна, кроме как в области эмоций, но стараюсь быть помягче, изменить это свойство, и потому я спросила:

— Тебе действительно больно смотреть на мой крест?

Он упорно смотрел на край ванны.

— Нет.

— Тогда зачем отворачиваться?

— Потому что он начнет светиться, а этого я не хочу.

— Почему ты знаешь, что он начнет светиться?

— Потому что я вампир, а ты истинно верующая.