Лазоревый грех

Взяв за руку Жан-Клода левой рукой, я положила правую на щеку Ашера. Как только я его коснулась, он стал тут же самым красивым из всего, что я видела в жизни. Все было не важно — важно было только прикосновение к нему. Только быть с ним. Только Ашер имел в этом мире значение, и мир сузился до его глаз, до его тела.

Где-то в глубине сознания я понимала, что Ашер не применяет ко мне вампирской силы. Все, что я до сих пор чувствовала, — настоящее. Потому что вот это — настоящим быть не может. Я никогда ничего подобного не ощущала, поскольку это была не любовь, не вожделение — одержимость. Отчетливое знание, что если я сейчас до него не дотронусь, то умру. Я осознавала, что это не так, но ощущала, будто так и есть. Помоги мне Бог, так это ощущалось.

Я резко высвободила левую руку — ее что-то держало, и я не могла касаться Ашера обеими руками. А мне надо было именно обеими руками его касаться. Я легла на него и провела руками по нему сверху вниз.

Его руки взяли мое лицо, и на каком-то уровне я знала, что они ощущаются как пергамент, натянутый на палочки, но впервые имея дело с вампирскими приемами, я не стала сопротивляться. Я позволила силе Ашера превратить возможный ужас в нечто эротическое и красивое.

Я открыла себя полностью, и Ашер подчинил меня как поток, прорвавший дамбу, заливающий землю, слишком долго остававшуюся без воды. Его сила не несла меня — поглотила, захлестнула меня весом тысячи волн, прижала меня к песчаному дну и держала под толщей океана. Я не то чтобы тонула — мне было все равно, тону я или нет.

Я очнулась — если это правильное слово — под его телом, прижимающим меня к каменному полу. Я смотрела на волнующееся облако его волос, и искры сверкали в них как в золотой завесе. Я погладила их руками — они были мягкие, снова живые. Край щеки снова был упруг и шероховат от шрамов. Я коснулась этих знакомых рубцов, и он повернулся ко мне лицом. От его вида у меня перехватило дыхание.

От лба и до щеки, до полных губ, он снова был безупречен. Глаза его в этом лице были как сапфиры на фоне жемчуга и золота.

Я рассмеялась, увидев его, смехом радости. Он приложил ладонь к моей щеке, и я повернулась поцеловать эту ладонь. Тяжесть его тела на мне была самым прекрасным ощущением в моей жизни, потому что это было доказательство, что он вернулся, что он здоров, что он цел.

Он то ли поднял, то ли перевернул меня в сидячее положение у себя на коленях, а сам прислонился спиной к стене. Потом повернул меня у себя в руках, чтобы мне стала видна Белль Морт. Мне не надо было глядеть ему в лицо, чтобы знать: оно не до конца дружелюбное.

— Производит впечатление, не правда ли? — спросил Жан-Клод.

— На меня — нет. Он может питаться энергией только тех, у кого уже брал кровь и подчинял их несчастные умишки.