Лазоревый грех

— Ты смеешься, девушка? Почему?"

"Жан-Клод стиснул мне руку так, что еще чуть-чуть — и стало бы больно.

— Прости, — сказала я. — Но назвать меня крестьянкой — это не слишком оскорбительно.

— Почему? — спросила она, явно и искренне недоумевая.

— Потому что ты права: насколько я могу проследить свое родословное дерево, там только солдаты и фермеры. Я действительно из доброй крестьянской породы и горжусь этим.

— Почему ты этим гордишься?

— Потому что все, что у нас есть, мы создали своими двумя руками, потом лица своего — в таком духе. Мы все, что у нас есть, заработали. Никто нам ничего никогда не давал просто так.

— Не понимаю.

— Не знаю, как тебе объяснить, — сказала я.

Наверное, это было как когда Ашер пытался мне объяснить, что такое долг перед сеньором. Ничего в моей жизни не было, что подготовило бы меня к пониманию такого рода обязательств. Вслух я этого не сказала, потому что не хотела поднимать разговор о каком бы то ни было своем долге перед Белль Морт. Потому что никакого долга за собой не чувствовала.

— Я не глупа, Анита. Я пойму, если ты ясно выразишь свою мысль.

Ашер подошел к нам сзади и встал рядом — подальше от Мюзетт, но все равно с его стороны это было мужественно — привлечь к себе ее внимание.

— Я пытался объяснить Аните, что значат обязательства перед сеньором, и она не могла понять. Она молода, и она американка. Они никогда не пользовались... благами правления.

Она наклонила голову, рассматривая его, — точь-в-точь как птица перед тем, как склюнуть червяка.

— И какое отношение к чему бы то ни было имеет ее неспособность понять цивилизованный образ действий?

Человек облизал бы губы — Ашер остался недвижим. (Затаись, и лиса не будет знать, где ты.)

— Ты, прекрасная Мюзетт, никогда не жила там, где ты не была бы подданной феодального сеньора или сеньоры и где ты сама не правила бы никем. Ты никогда не жила без знания, что каждый должен своему сеньору.

— Oui?

Это слово прозвучало холодно, с подтекстом: «Говори дальше, копай сам себе могилу».

— Тебе даже и представиться не могло, что быть крестьянином, никому ничего не должным, — это порождает чувство освобождения.

Она взмахнула наманикюренной рукой, будто разгоняя в воздухе саму эту мысль.

— Чувство освобождения — что это такое?

— Мне кажется, — сказал Жан-Клод, — что само твое непонимание значения этих слов полностью подтверждает мнение Ашера.

Она посмотрела на обоих, наморщив брови.

— Я этого не понимаю, значит, это не может быть важно.

Взмахом миниатюрной ручки она отмела тему и снова обратила свое внимание на меня — это было страшновато.

Не могу точно сказать, что было в самом взгляде этих глаз, но меня пробрало холодом до мозга костей.