Леди Феникс

Опять удача поперла, две каталки, на одной ты, на другой дядя после аварии, суета, все бегают без всякого толку. Ну, я тихо вывез тебя, а у подъезда уже ждал мой приятель на другой ""Скорой"". Десять минут, и ты здесь.

— Зачем? — вздохнула я.

— Что ""зачем""? — нахмурился Саша.

— Зачем я здесь?

— Ну, это просто. Там я бы не мог быть рядом, а здесь — пожалуйста.

— Ты бы хоть подумал, каково сейчас моим друзьям?

— Так я им сообщение послал. ""Не беспокойтесь, у меня все прекрасно"".

— Ответ получил?

— Ага. Но лучше я о нем умолчу.

Он и вправду был отличной сиделкой, кормил меня с ложки, болтал, чтобы рассмешить, и дремал в кресле, когда я спала.

Мы пробыли вместе еще три дня. Потом я сказала:

— Раздобудь мне одежду. Клинику засветить ты вряд ли захочешь, можешь быть уверен, я буду о ней молчать. Еще мне нужен телефон."

"— Вот как, — усмехнулся он, помедлив. — Я тебя правильно понял?

— Думаю, да.

— Можно спросить, почему ты так решила?

— Спросить, конечно, можно, — вздохнула я. — Только зачем? Ты и так все прекрасно знаешь.

— Если ты скажешь, что любишь своего Тагаева, я тебе не поверю.

— А я и не буду этого говорить.

— Тогда почему?

Мне было странно, что он задает этот вопрос, но он его задал и ждал ответа.

— Когда ты решил умереть для всех и разыграл комедию со своей гибелью, я не могла поверить, что ты… я не могла понять, почему ты так со мной поступил. Если честно, я верила, что ты меня любишь, и не могла понять. А потом стало ясно: ты все сделал правильно, Саша. Глупо было надеяться, что мы когда-нибудь будем вместе. Мы с тобой всегда по разные стороны баррикады.

— А как же любовь, которая все преодолевает? — усмехнулся он.

— Зачем себе врать? Ты не изменишься, и меня не переделать.

Пытаться изменить человека вообще вещь бесполезная, хребет сломать можно, а переделать нельзя. Зачем я тебе с переломанным хребтом?

— Не можешь мне простить, что погиб твой ребенок? Очередная глупая месть.

— Дурак ты, Саша, — ответила я и закрыла глаза.

Он ушел и вернулся с ворохом одежды для меня.

— Подняться сможешь или помочь?

— Помоги, — попросила я.

Он одел меня, пока я безвольно сидела, откинувшись на подушки, и ни разу не взглянул мне в лицо. Он был спокоен, даже равнодушен, но все-таки сказал:

— Не жди, что я буду тебя уговаривать.

Не дождешься.

Он подхватил меня на руки и понес из комнаты, а я обняла его и уткнулась носом в его грудь, зная, что это в последний раз.

Уже стемнело, и я поежилась от холода, прижалась к нему еще крепче. Он устроил меня на заднем сиденье машины, спросил сухо:

— Куда?

— Ключей от дома все равно нет. Высади где-нибудь…

— Увидишь подходящее место, скажи.

Он молчал, а я смотрела в окно, находиться рядом с ним было мучительно, хотелось, чтобы все поскорее кончилось, ведь ничего уже нельзя было изменить.