Легенды Невского проспекта

— Да нет, Маш, я правда…

— Ладно тебе сейчас. Иди ко мне…

Но он отодвигается слегка, выпивает рюмку, закуривает и произносит:

— А вот что бы ты сказала, если б оказалось, что я в чем-нибудь виноват?

— Кто ж ни в чем вовсе не виноват. Наверно, простила бы как-нибудь…

Он настаивает:

— Нет, Маш, а если что-то серьезное? Если б я, скажем, преступление совершил?

Она уже в сон обрубается, вот пытает, завел шарманку…"

"— Ой, ну какой ты преступник… Давай поспим…

— Нет, а если серьезное? Ну, скажем… человека убил.

Нет — вы понимаете вот это движение русской, Достоевской пресловутой души?

— Да куда ж тебе, — жалеет его, — человека.

То-есть не принимают всерьез, подвергают сомнению способность его души к крупным поступкам! пусть к злодеянию, но…

— А если? — толкает ее, не отстает.

— А если — так смотря кого, есть такие, что я бы сама убила. — И норовит заснуть.

— Что, — спрашивает, — и простила бы?

Гладит она его по щеке, прижимается теплым телом: ну конечно простила бы, куда ж она денется. Все хорошо, спи, милый…

Но он ее пихает локтем для бодрствования, и говорит:

— А ведь я, Маша, правда человека убил.

Сколько можно валять дурака, убил так убил, а теперь пора спать, через час детей поднимать в школу.

— Не веришь мне?

— Всему я верю, не мучь ты меня!

Она ж его любит! верит ему! ждет, детей воспитывает! не может он от нее такое в душе таить, обманывать ее!..

— А дело так было, — говорит он.

И рассказывает ей всю историю.

И закончив, гасит последнюю сигарету, вздыхает со скорбью и гигантским облегчением и вытягивается в постели, чтоб теперь спокойно заснуть. И отрадно ему до слез и спокойно, что и он теперь чист и честен перед ней, и она у него такая, что все поймет и простит.

А жена смотрит на него; смотрит; и говорит:

— Вить, а Вить…

— Что?

— А ты бы сходил покаялся…

— Куда еще?..

— Ну куда… в милицию.

С него от этого предложения весь сон слетает:

— Ты… чо?

— Я ж вижу, ты мучишься… а так тебе легче будет…

— Ты что, — говорит, — всерьез? Посадят ведь.

— Если сам покаешься — тебе снисхождение сделают.

— Кто — милиция? они сделают.

— Обязаны. Закон такой есть — явка с повинной.

Юридические познания жены вгоняют его в дрожь.

— Ты что, — говорит, — хочешь одна с детьми остаться, что ли? Или надоел, другого завести успела? а меня, значит — побоку и в зону, благо и повод подвернулся? Ах ты сука!

Но у нее в глазах уже засветился кроткий свет христианского всепрощения, и она его материнским голосом наставляет:

— Ты не бойся. Я буду хранить тебе верность, посылки посылать буду, на свидания ездить. Детей выращу, воспитаю, о тебе им все рассказывать буду. А тебе за хорошую работу срок сократят. Я тебя обратно в квартиру пропишу.