Лесной глуши неведомые тропы

Обычно при мысли о том, как это будет, у меня краснели уши и румянились щеки, но сегодня я впервые задумалась: а что если мы так и не поладим? Ведь жизнь долгая, не только поцелуями и объятиями полнится; достанет на нашу долю и горьких обид, и непримиримых ссор, и невысказанной правды… А если дети пойдут?

Громкие удары топора снаружи прекратились. Вскоре скрипнула наружная дверь, а за ней и внутренняя. Энги потоптался у порога, разуваясь, вымыл у рукомойника руки, лицо и шею, а затем присел рядом со мной. Я не подняла на него глаз, сосредоточившись на том, чтобы не уколоть иглой слегка подрагивающие пальцы.

— Илва. Пойми, я не могу иначе. Я должен быть со всеми, иначе какой из меня мужик, что за юбкой бабы станет прятаться? Мы должны защищать свою деревню. Своих женщин. Своих детей. Ты понимаешь?

Я думала иначе, но злить его лишний раз тоже не хотелось. Стоило бы кивнуть, будто бы уступая, но и тут я не хотела лгать больше, чем следовало. Энги, похоже, почувствовал это и продолжил, легонько толкнув меня плечом в плечо:

— Вчера была коза, сегодня корова, а если завтра волки утащат какого из мальцов Бьорна? Что ты тогда скажешь?

Я в страхе опустила шитье и посмотрела ему в глаза:

— Этого не будет. Они не посмели бы…

— Ты наивная, как и моя мать. Думаешь, что волки как люди… Но они не такие. Это дикие звери, Илва.

— Дикие звери, — кивнула я. — Вспомни, как поступили люди с твоей матерью? Как поступил с нею твой отец? Как поступил Милдред с Бьорном? А с Мирой? Звери, говоришь?

Темная зелень в широко раскрытых глазах Энги стала еще темнее: я знала, что мои слова о матери ранят его глубоко, и ненавидела себя за это. Но остановиться не могла.

— А волки… не оставили меня в беде. Защитили от разбойников. Даже тебя, неразумного, пощадили, когда я попросила! Они бы никого не тронули… они… Как ты не понимаешь?

— Да чего уж тут непонятного, — в его голосе сквозила обида, но он не отстранился, а наоборот, медленно погладил мою косу, заброшенную за спину. — Волки тебе дороже меня.

— Это не так, — я отложила шитье и приникла к нему, обнимая за плечи. — Дороже тебя у меня никого нет. Но… я не могу пойти против своей сути. Я не могу согласиться на убийство…

— И потому ты не ступишь сегодня за порог, — обнимая меня в ответ, тихо сказал Энги. — Ты женщина, у тебя мягкое нутро. Ты называешь меня неразумным, но я думаю головой, а ты — сердцем. И сегодня тебе придется уступить.

«Как бы не так», — подумала я, зарываясь лицом в раскрытый ворот его рубахи.

Будто чувствуя что-то, Энги весь вечер бросал на меня косые взгляды и допоздна не ложился спать. Я уж давно погасила лучину на своей половине и делала вид, что глубоко сплю, а он все еще перебирал свои стрелы, промасливал ножи, затачивал топор и скрипел тетивой лука.