Лесной глуши неведомые тропы

Но когда я споро выстирала отмокшую рубаху и принялась за исподние штаны, приподняв их из воды, то тихо ахнула: на них красовалась дыра в обрамлении растекшихся кровавых пятен.

— Ты ранен! — в испуге крикнула я. — Почему сразу мне не сказал?!"

"Подскочив к лежанке, я резко сдернула с него одеяло. На чистых исподних штанах с правой стороны выше колена уже проступали кровавые пятна.

— Ну-ка, показывай! — чувствуя, что к горлу подступает истерика, велела я.

— Илва, уймись. Просто царапина, — морщась, Энги пытался снова натянуть на себя одеяло.

Я не позволила ему. Не дожидаясь согласия, я задрала широкую штанину вверх — нога выше колена была сплошь замотана лоскутом окровавленного тряпья. Торопливо размотав неумело сооруженную повязку, я снова ахнула и прикрыла рот рукой: от колена до верхней части бедра змеилась рваная рана, оставленная острым кабаньим клыком.

— Что случилось?

— За подранком погнался, а он возьми и кинься на меня! Я не успел увернуться, — виновато признался Энги.

— И долго ты собирался это скрывать? — возмутилась я. — Сколько времени потеряно! А вдруг, — я сглотнула от ужасного предположения, — зараза уже проникла в кровь?

Заметавшись по горнице, я вновь поставила греться воду для отваров, разорвала на лоскуты свою старую чистую рубашку и затянула одним из них бедро Энги повыше раны. Рассечение выглядело чистым — впрочем, немудрено, ведь Энги только что мылся в горячей воде. Представляю, какая адская боль его мучила.

— Это надо зашить. Придется терпеть.

Он не спорил и только смотрел на меня, откинув голову на подушку. Дождавшись, пока вскипит вода, я заварила ему трав, притупляющих боль, и заставила выпить целую чашку. Прокипятила драгоценную шелковую нить, на которую в свое время потратила уйму денег, и прокалила над огнем иглу. Дала прикусить зубами кожаный ремешок, чтобы не стер от болезненных судорог зубы. И лишь после того принялась за дело. Энги хрипел, стонал и дергался, сдавленно проклиная Создателя, но болезненную экзекуцию вытерпел, весь покрывшись испариной.

— Теперь будет заживать лучше, — успокоила я его, утирая взмокший лоб чистым полотенцем. — Боль скоро отпустит, и ты сможешь поспать.

Позволив ему немного отдохнуть, я смазала зашитую рану целительной мазью, не забыв и про шрам на шее.

— Почему же ты мне не сказал? — снова запричитала я.

— Стыдно, — признался он со вздохом.

— Чего тут стыдиться-то?

— Ты, поди, уже слышала от подружки-сплетницы о той истории с туром?

— И что? — не поняла я.

— А то. Когда мне сзади наподдал бык, надо мной еще с год люди потешались. А теперь вот спереди — свинья… Если об этом люди прознают, мне хоть в бега подавайся.

— Дурья твоя башка, — в сердцах воскликнула я.