Лето волков

Похороны, ввиду военного положения, сегодня. Все!

Председатель исчез в полутьме конторы.

– Ну, наводят тень на плетень, – заявил Маляс.

– Глаза засоряют! – согласилась Тарасовна. – И похороны сразу!

– А к рукам скоко прилипнет, а?

– Ну, то зря, – возразила Тарасовна. – Глумский честный.

– Честность действует до определенной суммы! – поднял палец Маляс.

Попеленко, меся грязь, вернулся с карьера. За спиной карабин, пилотка-словачка сбилась, из кармана торчали тридцатки. Одна бумажка упала в грязь. Маляс подобрал, догнал ястребка:

– Вот. Ваше добро. Чужого не берем.

– Сунь мне в карман.

Попеленко, постучав, вошел в контору. Щелкнула задвижка.

– Видала? Тридцатка им не деньги. «Сунь в карман!»

– Ты сходи на карьер, – шепнула Малясиха мужу. – Может, чего осталось?

Крот и Олена продолжали стоять в стороне от общего гама. Кузнец почесал пропитанную сажей полуседую шевелюру.

– Скоко молотом стучал, по́том обливался, а тут – из глины богачество.

7

На опушке, в высокой траве, лежали трое: Юрась, Дрозд и Горелый. У Горелого ремни перехватывали крепкую спину. Обожженную часть лица он окунул в зелень. Дрозд изучал в бинокль контору и собравшихся.

– А, может, зараз атаковать, захватить гроши? – предложил Юрась.

– Ты уже атаковал. Прибежал без кепки, – произнес Горелый своим «свистулечным» голосом.

– Лейтенант, гад! Пулемет на улице, а он с автомата. Кепку пулей снесло.

– А надо было голову, – Горелый взял у Дрозда бинокль.

Увидел идущего к карьеру Маляса:

– Вот что, Юрась! Ползи к этому охотничку, как его. Скажи, чтоб приходил в лес, он знает куда.

Юрась, оставив ППШ, ящерицей подполз к дороге, затаился в бурьяне.

Охотничек вздрогнул, увидев вдруг, среди зеленой гущи, чью-то руку. Палец поманил его. Маляс остановился и медленно пошел к пальцу.

8"

"На Гавриловом холме глухарчане заполнили большую часть пространства меж могилами. Тося будто и не снимала черное одеяние. Стояла, поддерживаемая с одной стороны Серафимой, с другой Иваном. Гроб, еще открытый, был на телеге. Глумский мял кепку.

– Ну вот… Уходит от нас большой человек. Бескорыстный. Он до глины был, как до дитя родного. Нежил, голубил, просеивал, морозил, стругал, разминал бессчетно. Выдерживал годами, будто жизнь бесконечная. На пальцах кожа – тоньше бумаги. Больно, а терпел. Сколько примесей знал, все по чутью, до миллиграмма. Другие по глине ходят, а он душу в ней видел.

Председатель положил в гроб, рядом с гончаром, «берлинский» глечик.

– С ним и уйдет. Никто такого не вытачивал и не выточит.

У Тоси слез не было. Словно чего-то ждала. Как будто, пока не заколочен гроб, была надежда на возвращение.

– Ой, друг наш товариш, дорогой суседушка, – начала Тарасовна.

На нее цыкнули. Кривендиха зашептала:

– Глумский сказал: без причеток.