Лягушка под зонтом

Никита охотно подчинялся Наталье Петровне, но матери противился с самого детства. Он терялся, когда она, желая разжечь в нем честолюбие, азарт первенства, сравнивала его с другими. Он сжимался в комочек, когда слышал: «Ты посмотри, как пишет палочки твой ровесник, внук академика Сергеева, а ты?», «Слышал, как выразительно читает стихи Павлик, сын членкора Михайлова?»

Сердце замирало, боялось стучать слишком громко – мама рассердится. Может быть, у этих детей даже сердце лучше, чем у него? Он восставал до истерики.

Ирина Михайловна в сердцах бросала:

– У тебя дырка в голове. Все, что ни говорю, в нее проваливается. Ладно, сиди со своей разлюбезной Натальей Петровной.

Он до сих пор помнит свой захлебывающийся крик.

– Неправда! Неправда! Все ты врешь! Ты всегда врешь! Вот. – Он колотил себя по голове кулаком. – Она круглая, вся голова круглая! Нету дырки!

От ярости он вырвал клок волос. Он помнит, как стоял и держал его перед собой. До сих пор он видит глаза Ирины Михайловны, темно-карие от ужаса. Он ждал, что она кинется к нему. Обнимет, положит руку ему на темя, скажет, что на самом деле нет никакой дырки.

Но она повернулась и убежала.

Наталья Петровна обняла его, прижала к груди. Она гладила его по голове, шептала:

– У тебя хорошая голова... Ты умный... Очень... Я люблю тебя... Ты мой... ты самый замечательный мальчик. Я видела, как ты вчера красиво написал в тетрадке. Сегодня ты напишешь еще лучше.

Он расплывался в самодовольной улыбке. Никита знал, что нравится Наталье Петровне, ему тоже нравилось в ней все: ее гладкие волосы, темные глаза, ненакрашенные губы, небольшие руки без царапучих красных ногтей. Ему нравились ее понятные слова, а смысл тех, которые он не знал, она объясняла.

Когда она приходила из магазина, он вскакивал, бежал к ней, обнимал за шею. От нее пахло клубничным мылом, так похоже на настоящую ягоду, что он легонько кусал Наталью Петровну за шею, воображая, что это клубничный бок.

– Не ругай его, Ира, – услышал он однажды, как она говорила матери. – Не надо...

Никите было уютно самому с собой, ему не нравилась толпа на школьных переменах. Дети и внуки «непростых отцов» – Ирина Михайловна отдала его в особенную школу – толкались и пинались, как звереныши. Они так громко кричали, что ему хотелось заткнуть уши навсегда. От запаха буфетных котлет, жареного лука, чипсов, воздушной кукурузы его мутило.

– Ира, – услышал он как-то вечером через дверь спальни, – у Никиты очень тонкое обоняние. Он мог бы стать специалистом, каких мало. Тестировать духи или чай. Как ты думаешь?

Ирина Михайловна засмеялась."

"– Если бы он остался там, где родился, – он услышал фразу, смысл которой тогда не понял, – это, конечно, была бы завидная карьера. Нет, запомни, Наташа, Никита, – это Дроздов-третий.