Люби сильнее

– Можно я, когда закончу универ, тоже к вам? С тобой хочу…

Блядь, ведь правда еще не думал, как и что, а святоша так все повернула, что я ее стараниями яркие долгосрочные перспективы рисую.

– Можно.

Маруся счастливо улыбается, а я на автомате подношу к губам бутылку. Совершаю большой глоток вина и наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать. Она, пискнув от неожиданности, резко дергается и что-то сваливает с полки. Смеется и обратно ко мне бросается. Закидывая руки за шею, сама ртом прижимается.

Сердце тут же срывается и наполняет грудь жарким томлением.

– Тихо ты… Завалимся… – шепчу в промежутках между дикими поцелуями.

– А я хочу тебя завалить… – учащенно дышит, но, помимо поцелуев, умудряется еще и смеяться.

Будто с цепи сорвалась. Не понимает, где мы находимся. Целует так, что я и сам забываю. Ладонью по джинсам моим курсирует. Члена не касается. Но в опасной близости трется, словно специально дразнится.

– Титоша, бля… Тормозни…

– Нет… Целуй меня… Целуй…

Целую, конечно. Сжимая затылок, сливаю ее лицо со своим. Пожираю сладкие и пухлые губы.

– Это мороженое такое холодное, а вино такое пьянящее… Уф… Грей меня… Грей…

Сцепляясь ртами, смещаемся и снова что-то скидываем на пол. Слишком много шума в пустом зале производим.

– Святоша… – мягко ее отпихиваю.

Она усмехается, и пока я, как придурок, пялюсь на ее раскрасневшиеся губы, вопрошает самым невинным голоском:

– А за секс в общественном месте могут закрыть?

– Маруся, твою мать… – выдыхаю почти со стоном.

– Что? – и хохочет. – Я аморальная, ды-а-а?

– Домой пошли, аморальная, – поднимаясь, вздергиваю ее за собой.

– Я не хочу домой…

– Давай, давай, – собираю устроенный нами беспредел, хватаю ее за руку и решительно веду в сторону касс. – По дороге тебе кое-что покажу, – умасливаю, зная, что Машке нужна эта пилюля.

– Последний раз, когда я это слышала… Ой-й, охрана! – так орет, будто мы реально что-то противозаконное сотворили.

Охранник и без того, очевидно, шел с целью проверки. Уж слишком долго нас не было. После верещания и вовсе капитально напрягается.

– Все нормально, мужик. Мы платим и уходим, – иду на опережение. – Держи на пиво и прости за беспокойство, – сую ему двухсотку.

Мысленно возлагаю трехэтажные народные молитвы, чтобы Маруся не выкинула перед ним какой-то финт. К счастью, срабатывает. Молчит она до самой кассы. Там вновь расходится. Срывает с витрины огромную упаковку презервативов, тюбик крема и две шоколадки. Выкладывая на ленту, мило улыбается заметно взмокшей в нашем присутствии кассирше.

– Вы нас узнали! – восклицает Титоша в притворной панике. – Вот это палево, ух!

Тетка застывает, словно ее на паузу поставили. Бегают только глаза: от Машки ко мне.