Любимая президента

- Я… я увидела его живым не для того, чтобы потерять!

- Кто знает…может быть, ты увидела его живым, чтобы попрощаться…и за это тоже нужно сказать спасибо.

- НЕТ! Мы ведь…мы ведь все делаем как нужно. Колем антибиотик, противовоспалительное, что там еще прописали эти доктора…мы же, мы промыли рану.

- Рана гноится, у него жар. Возможно, уже начался сепсис, и без анализов мы ничего не узнаем. Мы даже не можем понять - купировался острый процесс или нет. Он…задыхается, и мы даже не знаем уровень кислорода в его крови, не знаем, насколько страдает сердце. Не знаем его анамнез. Там…под рёбрами шрам явно от ножевого. Кто знает, какие последствия были после. Шрам довольно свежий.

Я дернулась всем телом, и мое сердце настолько болезненно сжалось, что я невольно схватила губами воздух. Это та рана, которую нанесла я.

- Молись, Марина. Чудеса случаются…но я бы сильно не надеялась. Он плох. Это видно сразу. Прости. Не люблю врать и давать ложные надежды.

- И…и мы просто будем смотреть? Нужно везти его в больницу! Плевать и…!

- На что плевать? На твоего сына? На тебя? Черт со мной уже, да? И черт с тобой! Но Льдинка…ты хочешь, чтобы его убрали? Думаешь, никто не знает, чей он сын? Тот человек сказал тебе…

Я отчаянно застонала и склонилась над Петром, смачивая его шею, грудь влажной тряпкой. Мне больше не хотелось ее слышать, мне хотелось, чтобы она ушла. Хотелось, чтобы замолчала и не говорила мне то, что я не хочу…знать. Пусть не говорит мне о смерти. Я больше не хочу ее видеть, не хочу!

Лариса Николаевна почувствовала мое отчаяние и тихо поднялась по лестнице наверх, оставляя меня наедине с Петром.

***"

"Да, я молилась, очень тихо, шепотом. Над свечкой и образом Святой Богородицы, склонившись возле раненого, который так и не пришел в себя. Жар только усиливался, и он метался на подушке. Горячий, как кипяток. Глаза под тонкими веками мечутся, сжимаются кулаки. Он мычит и стонет. Потом затихает, и мне становится страшно, я хватаю его за лицо, всматриваясь в острые черты, прислушиваясь к дыханию, и, убедившись, что он дышит, касаюсь губами его губ, пачкая их солью, которая разъедает мне глаза. Нет ничего страшнее бессилия. Когда ничего не можешь сделать. И едва мои губы прижались к его губам…он вдруг громко произнес мое имя.

- Ма…ри..на…

Лихорадочно всматриваюсь в глаза, но они закрыты. Он все так же без сознания. Он бредит. И мое имя, оно звучит так страшно и так прекрасно, что у меня все тело покрывается мурашками.

- Ссу…ка…ненави…жу.

Обреченным рыданием прижимаю его голову к своей груди, зарываясь ладонями в волосы. Ненависть лучше…лучше, чем забвение. Пусть ненавидит. Пусть ненавидит и помнит обо мне даже в бреду. Я ведь тоже его ненавижу. Так обреченно, так безумно больно его ненавижу, что умру сама, если его не станет.