Любовь без поцелуев (СИ)

– При живой матери?!

– Ну, бля, а то в детдомах все сироты! Посадят Стаса, это к гадалке не ходи, – Игорь поморщился, – у директора полно друзей. Инспектор по делам несовершеннолетних, остальные херы… Захотят – из него серийного убийцу сделают, людоеда, насильника, наркоторговца… Ладно тебе, не рыдай! Всё к этому шло, он бы нарвался рано или поздно.

– Он не… Он не сможет в тюрьме! – Банни снова расплакалась.

– Да чё, подумаешь, ну, вот у меня дядя сидел. Говорит, что и в тюрьме выжить можно, – Вовчик нагнулся, поднял с пола мой дезодорант, который вывалился во время обыска, и принялся рассматривать этикетку.

– Ну, у меня предки сидят – и ничего, не умерли.

– Да ничего вы не понимаете! – Банни легла на мою кровать и уткнулась в подушку, продолжая плакать. – Ничего вы… И никто не понимает!

«Она любит его», – мелькнуло в голове.

– Ну, а что делать? Ничего тут не сделаешь.

Мы ещё некоторое время посидели, обсуждая произошедшее. Раз за разом перематывая случившееся в голове, как будто, в какой-то момент, случившееся может измениться.

– Ладно, пойду я, – Игорь встал, – блин, ты бы хоть барахло собрал.

– Да ну, нафиг! – отмахнулся я.

Игорь с Вовчиком ушли – в этот раз по коридору. Банни осталась, так и лежала, уткнувшись носом в подушку. Я рассеянно собирал разбросанные вещи и, как попало, засовывал их в тумбочку, напряженно думая.

То, что рассказали мне про Стаса… Не знаю почему, но меня это потрясло. Я, почему-то, никогда не думал о том, почему Стас здесь живёт и кто его родители, я видел его только так – ну, вот он, отмороженный псих, любитель «невинных» розыгрышей, любитель ломать вещи и делать другим больно. Никогда не думал, что он – тоже человек, что у него тоже есть какая-то семья, какая-то жизнь, какое-то прошлое.

Детский дом, это же надо! Я помню, в детстве жутко этого боялся, слово «детдомовец» для меня было, словно проклятие или неизлечимая болезнь. Одно время, под влиянием какой-то дурацкой комедии (про девочек-двойников, одна из богатой семьи, другая – сиротка) я боялся, что с отцом что-нибудь случится и меня, по ошибке, отправят в детдом. Как раз тогда умерла бабушка, мать отца – последний мой близкий родственник в России. Даже зная, что у меня есть родная мать, что на случай, если с отцом что-то произойдёт, моими временными опекунами будут Александр Сенкин и Изабелла Фрисман-Сенкина (родители Спирита), я, всё равно, боялся. И Диккенс, которого мать Спирита подсовывала нам для внеклассного чтения, радости не добавлял. Потом страх ушёл, но, всё равно, где-то в глубине души осталось это страшное – «детдомовец», «сирота», «отказник»…

«Не странно, что он такой бесчувственный, – думал я, комкая свои трусы и носки. – Я бы, на его месте… А вообще-то, какой он… Все такими бы были».