Любовь без поцелуев (СИ)

– Ну, давай, Стас, удачи тебе, – Макс стоял передо мной без шапки, только капюшон накинул. А у него, и правда, синяки под глазами жуткие и щёки запали, и губы все потрескались, не помогла ему помада. – Я это, может быть… Позвоню или напишу там…

– Да не надо, не надо… – я смотрел, ничего вокруг не было, только его лицо, только его глаза – опять почти зелёные и короткие чёрные слипшиеся ресницы, замерзающие, и пар изо рта, когда он говорил. – Удачи тебе.

– Да ты это… Сам звони, если что, я Игорю телефон оставил… Стас!

Я обнял его, из всех сил, хлопнув по спине, я не мог его даже поцеловать, потому что все смотрели – и его отец, и директор, и все… У него капюшон слетел и я в последний раз почувствовал этот его запах, его тепло.

Он ещё раз посмотрел – таким больным взглядом.

А потом он запрыгнул в джип и дверь за ним захлопнулась. И чёрный металл отсёк Макса от интерната.

Стекло было тонированным, я не видел за ним Макса. В нём отражался лишь урод в дешёвом пуховике и голые деревья, и железные столбы – остатки детской площадки.

А потом джип тронулся с места. Вырулил со стоянки на дорогу. Ворота открылись и он поехал, поехал, поехал, становясь всё меньше – чёрной точкой, соринкой в глазу.

И натягивалось, натягивалось, натягивалось что-то, чего я раньше не замечал, что-то между мной и Максом, натягивалось и оборвалось.

Всё. Вот так всё закончилось.

– Ну, вот и уехал он, – услышал я голос Вовчика и до меня дошло, что вся моя толпа собралась вокруг меня и мы куда-то идём. – Всё-таки мутный он был парень…

– Да ладно, – подал голос Рэй, – нормальный он был.

– Ну, мне он нравился, – высказалась Банни. – В смысле, как человек.

– Ага… – надо было и мне что-то сказать, не молчать, как идиоту.

– Снег, наверное, опять пойдёт?

– С чего ты взял? – спросил кто-то.

– Ну, темно же вот как.

– Эй, ты что, проснись, солнце светит!

Я посмотрел на небо. Действительно, солнце было на месте.

А потом… А потом что-то рванулось в груди, с хрустом, в клочья! Я даже сплюнул и удивился, мне казалось, что будет кровь, что разорвало, разворотило там внутри.

– Я это… Надо мне…

У Николыча я дверь выбил пинком, «мерзавчик» там в тумбочке был. Знал, знал, что понадобится… Как я дошёл до своей комнаты, ничего не видя, не дыша, потому что лёгких не было, всё в кровавую кашу внутри – не помню.

Помню, что скинул куртку и ботинки, содрал крышечку и глотнул водки прямо из горла. Бляяя, пакость какая, пусть, пусть льётся через разорванное горло, прижигает, выжигает там эту кровавую дыру. Напиться, нахер, напиться и спиться, спивайся, Стас Комнин, урод, выродок, кому ты, нахуй, нужен? Зачем тебе жить? Что… Зачем?

Он уехал. Это простая мысль, но я её не мог понять. Теорему Безу понимал, а это – нет. Надо принять за аксиому. Он уехал. Уехал. Уехал.

Я глотнул ещё. Обожгло.

Он был тут.