Любовь без поцелуев (СИ)

Выгляди я, как чмо, кому бы я был нужен? Слился бы с толпой толстых или прыщавых педиков, что в клубах тихарятся по углам, подкарауливая кого-нибудь достаточно пьяного, чтобы не сразу их послал. Сидели бы на мне так хорошо мои шмотки, будь у меня кривые ноги или горб? Нет, конечно. Мне повезло. Повезло с генетикой – я унаследовал высокий рост матери, в меру маскулинное телосложение, тонкие черты лица, отсутствие всяких мерзких болячек. Мой отец богатый человек, я могу позволить себе следить за собой, правильно питаться, хорошо одеваться. Я – вершина пищевой цепи. И если бы болезнь или травма лишили меня этого, я… Я не знаю.

Мысль о самоубийстве пугала – а если ТАМ вообще ничего? Но жить, допустим, без ноги – к чему такая жизнь? Чего бы ты ни добился, всё равно, ты всегда будешь калекой. Будешь вызывать не восторг и желание, а жалость и сочувствие.

Поэтому, что бы там ни говорил Спирит, я в чём-то понимал Анникову. Больше всего меня пугало то, что это случилось так внезапно. «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» – вспоминалось мне.

Настя была… Ну, как сказать… Не тем человеком, который должен умереть. Понятное дело, что и в моём возрасте люди умирают. Но как можно поверить, что цветущая, амбициозная девушка, строящая на жизнь обширные планы, любившая жизнь во всех её проявлениях, мертва? Я иногда ненавидел Спирита за то, что он нам это сказал. Лучше бы я не знал, лучше бы думал, что она уехала куда-то.

Мысли кружились бестолково, как обрывки пакетов на ветру. Я думал о физруке. Отец сказал, что тот повесился. Но почему-то я был уверен, что его убил Стас. Вот мне так казалось – и всё.

Отец не рассказал мне подробностей, просто сообщил – нашли в петле. Обычное дело. И всё же… И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы Стас его убил. Меня до сих пор передёргивало, когда я вспоминал физрука, и в душе поднималось что-то едкое от того, что я, по сути, ничего сам не мог с ним сделать. Возможно, именно ещё и поэтому я никому об этом, даже Спириту, толком не рассказывал. Потому что ощущение собственной беспомощности отвратительно. Иногда я представлял себе, что беру пистолет и стреляю в него, но знал, что не в состоянии убить или покалечить человека. Наверное, потому что я слабак. Я часто слышал в свой адрес, что я – не совсем мужчина, потому что настоящий мужчина должен уметь с оружием в руках защитить свою Родину, детей и женщину. Но я плохо представляю себя роли такого вот защитника. То есть, думаю, в минуту опасности, если у меня будет нож или пистолет, сработает инстинкт, но вот так взять и убить… Но я совсем не против, если кто-то сделает это за меня. Павлюк был мразью, и я рад, что он умер. Тем более, если не сам.