Любовь без поцелуев (СИ)

– Ладно, я зайду через час, у меня дела, – вообще-то, никаких дел у меня, нафиг, не было, но, блин, не бежать же сразу. Пусть ждёт, если ему так надо. Я отправился искать Вовчика, сообщить, что кое-кто общаться хочет. Если Таримов вздумает шутки шутить, мы его из окна выкинем башкой вперёд.

Таримов жил в комнате на троих человек – раньше с Азаевым вдвоём, теперь с какими-то ещё хренами. Я тут раньше никогда не был. Комната как комната, на стенах голые бабы и какой-то странный трёхцветный флаг: красно-голубо-зелёный. Шкаф без одной дверцы, стекло в окне треснутое, скотчем заклеенное.

Таримов сидел в белой футболке с английскими буквами «D&G» (раньше я эту аббревиатуру расшифровывал как «Дебил и Гондон», но Макс говорил, что это фирма прям-таки заебенно крутая), больше никого не было. Ага, значит залупаться не будет.

– Садись, Стас, разговор серьёзный будет. Коньяк будешь? Хороший, не палёный. Мне дядя привёз.

Я кивнул. Коньяк? О как!

Коньяк он разлил в маленькие, первый раз такие вижу, пластиковые стаканчики не больше кукольных чашек. Некстати вспомнился Макс, как мы виски с ним из кукольных кружек пили, а как тоже коньяк, херовый, на морозе, когда шашлыки жарили.

Как он морщился и задыхался, но всё равно пил, а потом улыбался так, как будто ничего в жизни больше плохого не будет, будет только сплошь хорошее.

К коньяку полагалась какое-то вяленое мясо, сухой кальмар и виноград. Да и сам коньяк ничего, глаза от него не слезились. Я молчал, ждал, когда он заговорит. У Таримова странное лицо – то ли волосы как-то не так растут, то ли ещё фиг знает что, но у него лоб кажется узким, и глаза на лице как-то странно расположены, а брови почти срослись.

А волос на руках, ё-моё, куда больше, чем у меня, и они чёрные.

– Короче, говорила мне Люсьена, что ты интересуешься, кто мог с ментами начать тут базарить.

– А кто не интересуется? Ты сам правила знаешь.

Таримов тут меньше, чем я, но правила, конечно, знает. Какие бы у нас тёрки между собой ни были, хоть до смертоубийства, но никто никому ничего не говорит. Ни учителям. Ни проверкам и соцработникам всяким. Ни, тем более, ментам, это вообще западло полное. Это правило, в отличие от многих, не такое уж и тупое. Я тоже не люблю, когда в мои дела кто-то из старших лезет.

Я свои дела решаю сам.

– Знаю. И тут не только в правилах дело, – глаза у Таримова были чёрными, на пальце красовался перстень-печатка. Интересно, «голда» или позолота? – Тут вообще тема мутная.

Он проглотил коньяк, отщипнул виноградинку.

– Это Азаев."

"– Да ладно? – честно говоря, я удивился. Я, конечно, от «отвратника» этого всякой пакости ожидал, да и чуял, что он с дириком что-то трёт. – С чего бы мне тебе верить?

– Отвечаю.

– Отвечать на уроке будешь.