Любовь без поцелуев (СИ)

Странный, неописуемый взгляд тускло-голубых глаз и гримаса, словно и мой отец, и я для него так, раздражающая обстановка. Мне было всего двенадцать тогда, но я запомнил его на всю жизнь, достаточно, чтобы потом, через несколько лет, узнать на экране телевизора в передаче о «Белом Лебеде». Он мелькнул на несколько секунд, идущий по коридору, невысокий, тощий, уже совсем без волос, с двумя охранниками по бокам, с заведёнными за спину руками, и камере удалось выхватить его лицо. Тот же взгляд. Я тогда подумал, что хорошо, что этот человек больше никогда не выйдет на волю. И знать не хочу, какие там у моего отца были дела с профессиональным киллером, за что он ему заплатил. Да, наверное, я иногда трус, но человека с таким взглядом глупо не бояться. Но чёрта с два, чтоб мне никогда больше в интернет не выйти, если я покажу, что боюсь. Собакам тоже нельзя показывать свой страх.

А они здесь гораздо хуже собак. Злобное, ограниченное, завистливое стадо. У них нет никаких интересов, они ничего не читают, ничего в жизни не видели и ни к чему не стремятся. Их кругозор ограничен тем, что они видят перед собой. У всех мозги повёрнуты на почве подавляемых сексуальных желаний и за это они ненавидят меня тоже. У большинства лица, как у питекантропов. Дегенераты.

Только один не такой как все, только один здесь заслуживает того, чтоб считаться нормальным человеком. Он умён, приятен в общении и, чего молчать, хорош собой. Тонкие черты лица, большие карие глаза, изящная фигура и блестящие каштановые волосы, которые, даже коротко подстриженные, кажутся пышными. Зовут его Игорь и он сосед этого придурка Комнина.

С Игорем мы сдружились на второй же день, когда я немного пришёл в себя и смог начать воспринимать реальность. Я разглядел его в столовой на завтраке. Столовая – ещё одно доказательство того, что я где-то в преддверии ада. Шум, кошмарный запах, липкие столы, которые протирают полусгнившими тряпками и, главное, еда. Не знаю, из чего её тут готовят, но я заработаю себе рак, если буду так питаться дольше трёх месяцев. На завтрак дали молочную лапшу с пенкой и кусок хлеба с чем-то, что изображало масло. И стакан с так называемым «кофе». Эта жижа в стакане – оскорбление благородного напитка."

"Однако еда – это полдела. Нужно было с ней ещё куда-то сесть. Я вспомнил вчерашнее предупреждение о том, что уже налитое брать не стоит. На мой взгляд, эту лапшу вообще брать не стоит, но я вчера практически ничего не ел целый день. Так что вспоминаем блокадный Ленинград, отключаем вкусовые рецепторы и вперёд. Но куда мне приткнуться тут?

– Садись с нами, – бросает мне мимоходом Стас, – вон туда.

Вон туда – это небольшой стол, за которым я замечаю того самого парня, который вчера стоял на стрёме, пока мы с Комнином обговаривали мою неприкосновенность.