Идеальная жена

Накатила бочку на нашего лучшего врача – иди рожай на улицу!

Но и эти мысли он вскоре оставил.

Лиза, кажется, нормально зажила со своим Вовкой, когда удалось его отлучить от материнской груди. Оказывается, мамаша давала ему денег на жизнь, почти сто рублей в месяц, от этого он так и наглел. В конце концов Гарафеев донес до него идею, что мужик должен быть самостоятельным, и Вова устроился на полставки фельдшером в психушку. А после того как муж стал добытчиком, у строптивой Лизы не осталось поводов отлынивать от хозяйства."

"Жена окончательно переехала в комнату дочери, и почти с ним не разговаривала.

Гарафеев подметал по нечетным дням, покупал себе чай, хлеб, ливерную колбасу и сушки и старался как можно реже бывать дома.

Каждое утро он обещал себе, что сегодня начнет искать работу в другом городе, и каждый вечер засыпал, не сделав для этого абсолютно ничего.

Соня так и не сказала ему, в кого была влюблена, хоть он несколько раз и пытался в более или менее грубой форме это выяснить.

– Ты дебил, если не понимаешь, что через двадцать лет это совершенно не важно, – только и сказала жена.

Гарафеев поинтересовался, зачем она тогда вообще подняла эту тему, но Соня не ответила.

Он понимал, что они становятся посторонними людьми, но не чувствовал этого. Хоть она теперь не готовила ему и не встречала на пороге поцелуем, как раньше, она все равно оставалась его Соней, девушкой, которую он когда-то полюбил.

Или что-то другое это было? Может, настоящая любовь переживается совсем иначе?

В конце концов, он никогда не думал, что мир рухнет, если Соня не ответит ему взаимностью, и тяги к суициду тоже не испытывал. И даже не сходил с ума от восторга, когда видел ее.

Просто так вышло, что были отдельно все люди мира, и отдельно Соня, к которой его душа чувствовала глубокое сродство. Гарафеев хотел быть с нею, но в то же время знал, что и без нее проживет.

Спокойное это было чувство, без надрыва, и почему-то ему казалось, что у Сони точно так же. А теперь выяснилось, что он чувствовал то, чего не было, и вся эта духовная близость существовала только в его воображении.

Гарафеев сам не думал, что станет так от этого мучиться и на старости лет застрадает детскими обидками, но успокоиться пока не мог.

И со страхом считал дни, оставшиеся до даты развода, и мечтал, чтобы он как-нибудь отменился.

Он писал назначения в реанимационной карте, когда в ординаторскую вошел заведующий с бутылкой коньяка:

– Привет тебе от Завьялова, – он жизнерадостно стукнул донышком об стол.

– О, хороший!

– Ну а то! – Витя деловито скрутил железную крышечку и наплескал в стаканы по чуть-чуть.

Гарафеев покосился на часы, убедился, что его рабочее время кончилось час назад, и замахнул.

– У тебя завтра снова выходной, Гар.