Иван Опалин

Парикмахер Пряничников, человек осторожный, который говорил о политике крайне редко, и то не удержался и заметил: в случае чего в окопы погонят его, Василия Ивановича, Семиустова и электрика, а Ломакины смоются в глубокий тыл и пристроятся там к какому-нибудь складу или магазину.

— Как мне надоели эти разговоры о войне! — вздохнула Ирина Сергеевна, которая присутствовала тут же, на кухне, и слышала всю беседу. — Кстати, котик, мне надо обновить маникюр. Дай мне сто рублей…

Василий Иванович выпучил глаза и чуть не поперхнулся. Родионов поглядел на жену парикмахера и отвернулся, пряча улыбку.

— Я еще Наде за духи должна отдать, — важно добавила Ирина Сергеевна.

На кухню вошла растерянная Доротея Карловна. Оказалось, в комнате госпожи графини неожиданно погасла лампочка. Не будет ли Сергей Федотыч так любезен заменить ее? Доротее Карловне неловко его утруждать, но она до ужаса боится всего, что связано с электричеством. Запасная лампочка у них есть.

— Да о чем речь, идемте, — ответил Родионов, поднимаясь с места.

Через несколько минут Женя Ломакин заглянул на кухню и, ухмыляясь, сообщил: графиня у себя рыдает так, что слышно в коридоре.

Когда Сергей Федотыч вернулся, все обратили внимание на его сконфуженный вид.

— Что вы с ней сделали? — напустилась на него Таня Киселева.

— Ничего, клянусь! — поспешно ответил электрик. — Я только лампочку поменял… По-моему, графиня вообще не любит незваных гостей…

— Нервы, должно быть, — важно уронил Семиустов.

— Это слово ничего не объясняет, — строго заметила Зинаида Александровна.

Однако на Василия Ивановича слезы графини, которую он почти не знал и видел всего несколько раз, хоть и жил с ней в одной квартире, почему-то произвели крайне угнетающее впечатление.

«Столько времени держалась, ни перед кем не клонила головы… и хватило визита какого-то болвана-электрика, чтобы она сломалась». Он окончательно укрепился в своей уверенности, что этот день кончится чем-то нехорошим. Но в комнате графини все было тихо, и, очевидно, она больше не плакала, а Родионов ушел к себе и против обыкновения не ставил одну за другой пластинки Вертинского. К Тане Киселевой явился ее кладовщик, и они заперлись. Семиустов в своей комнате включил радио и прямо-таки припал к аппарату, в то время как его жена вязала на спицах. В другой части коммуналки старший Ломакин с карандашом в руках изучал таблицу выигрышных номеров облигаций и делал какие-то сложные подсчеты. Ломакины-сыновья ушли по своим делам, а мать благородного семейства неторопливо поворачивалась перед зеркалом, приставляя к себе отрез материи с крупным рисунком.

— Платье или костюм, вот в чем вопрос, — бормотала она.