Любовница своего бывшего мужа

Я вдохнула его родной запах, и слезы полились еще сильнее. Он ничего больше не сказал — только гладил и гладил меня по волосам, прижимал к себе все крепче, пока я не оказалась у него на коленях, да вдыхал запах моих волос. А потом поднял мое зареванное лицо — я попыталась вывернуться, но Антон не дал — собрал губами катящиеся слезы и поцеловал по очереди опухшие глаза.

В темноте было легко смотреть на него. Казалось, что и в моих глазах ничего не прочитать.

— Ну что ты, пушистый, ты чего ревешь? — нежно спросил он, продолжая гладить меня по волосам.

И слезы хлынули снова.

Я стала называть себя «пушистый», когда прочитала один очень грустный рассказ, где так себя называла инопланетная кошка. Или как там было: «Мышь размером со спаниеля. Кошка с расцветкой енота».

И еще она там говорила: «Ты же не бросишь пушистого?»

Я приходила к Антону, делала грустные глазки и тоже спрашивала: «Ты же не бросишь пушистого?»

Тогда он тоже стал называть меня пушистым. Потому что, конечно, он никогда меня не бросит. Никогда-никогда.

Вот чего я реву.

Он продолжал шептать что-то бессвязное — то ли «тише», то ли «малышка», то ли еще какую-то такую ерунду. Просто заговаривал мои слезы, как делал это раньше, когда я ревела от несправедливости мира, когда меня обижали на работе или просто весь день все было не так. И я цеплялась за его шею, прижималась к большому и теплому, потому что надо было прижиматься хоть к кому-то сейчас, когда я выплакивала всю обиду прошедших лет.

Щекой, прижатой к его щеке, я чувствовала колючую щетину и представляла, как я завтра с утра буду выглядеть — наревевшаяся до опухших глаз и натеревшая кожу до раздражения.

— Ты пахнешь как море… — не знаю, к чему я это сказала. Его «Кензо» и влажный запах реки действительно гармонично переплетались и хотелось дышать этим свежим и горьковатым.

— Глупый пушистый, — прошептал Антон. — Плачет и говорит бессмыслицу.

Его губы скользили по моему лицу, собирая слезы, прохладно целовали воспаленные веки, пару раз мазнули по моим соленым губам, да так и замерли там, словно не решаясь.

После всего, что между нами было — и тогда, и сейчас, он все равно колебался и замирал, не целуя меня, только утешая и обнимая.

Мне надо было прямо сейчас встать и уйти, но меня так давно никто не обнимал. Зря я хотя бы котика не завела. Потому что сейчас вся моя кожа вопила, что ей нужны его касания. И только усилием воли я держалась и не прикасалась к нему сама. То, что я прижималась все теснее — не в счет. Холодно же.

— Замерзла? — Антон расстегнул флиску и прижал меня еще теснее к себе, укутывая ее полами. Я обняла его, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки горячие твердые мышцы спины, а щекой прислонилась к груди и вновь услышала сильно и часто бьющееся сердце.