Люфтваффельники

Затем, многократно пересказывая лекционный материал, до 20-ти раз и более, а для особенно одаренных ребят из Средней Азии и по 30-ть раз одно и тоже (адское терпение надо иметь, поверьте), я волей-неволей, усваивал предметы на железобетонную оценку 5 баллов. Запутать меня какими-либо каверзными вопросами было абсолютно нереально. В экзаменационной ведомости, напротив моей фамилии, почти всегда преподаватели делали приписку: «лучший ответ». Скорее всего, на фоне остальных ребят, носящих титул нац. кадров, получать отличные оценки было не очень сложно. Возможно и так.

Но, тем не менее, я стал патологическим отличником, причем буквально, по воле случая и под воздействием, независящим от меня обстоятельствам.

Вернувшись в спальное помещение, я увидел группу ребят, ползающих по огромной электрической схеме топливомера-расходомера Ил-76, разложенной прямо на полу казармы. Парни ползали не совсем верно, и я включился в привычное для себя занятие. Общими усилиями, ребята, которые не понимали национальные языки друг друга и с большим трудом вникали в русскую речь, осознали замысловатую работу топливной системы самолета или тупо заучили, неважно.

Главное, что они уверенно показывали все цепочки прохождения электрических сигналов, в зависимости от многочисленных режимов работы этой системы.

Вот, в таком незатейливом и монотонном режиме многократных повторений незаметно прошли два дня, и наступило послезавтра.

Володя Нахрен выловил меня на самостоятельной подготовке, приказал получать парадную форму одежды и двигать в штаб училища на заседание политсовета. Приказание получил, выполнил. Армия = дисциплина, свободы для маневра нет, ну или почти нет.

Заходя в просторное фойе штаба, я увидел группу парадно одетых курсантов, численностью человек 12–15, которые лихорадочно перелистывали свои конспекты и доставали друг друга различными умными вопросами по датам проведения каких-то пленумов и съездов. Их психологическое и душевное состояние можно было однозначно классифицировать как неприкрытый ужас и паника на грани истерики.

Так как никаких конспектов по истории КПСС у меня никогда не было, а в голове — никаких знаний кроме тех, что нам вкачивали на лекциях и лабораторных занятиях, не наблюдалось, то я был абсолютно спокоен.

Спрашивать меня по теории марксизма-ленинизма было бесполезно. Осознавая бесперспективность своего положения, я присел на подоконник и начал наблюдать за происходящим.

Из кабинета, где заседали строгие дяди из политсовета, в полубессознательном состоянии на подгибающихся ногах вышел курсант 3-й роты. Его лицо было белее мела, губы посинели, зубы отбивали звонкую морзянку. Все соискатели, находящиеся в фойе, бросились к нему.