Ло. Лётная школа

— Потому что, — Изя отобрал у меня желтый чайник. Разгреб скромный участок на большом столе, сдвинув плотнее комки исчерканных листов в клетку, зачитанные книжки, бумажные схемы, глянцевые порно журналы, планшет и ноутбук. Откопал кругляк электрической платформы и включил в сеть. — Ты голодный? Как всегда.

— Я не хочу есть, — я выхватила яркий буклет с голой красоткой. Ее неземной бюст поражал прямо в печень. Ну или в пах. Кому как.

— Везет тебе, жрешь-не жрешь, все равно тощий, как хворостина, — завистливо пропыхтел Изя. Выудил и сунул за щеку соленый крекер из огромной красной жестянки. Плевал на мой вопрос о семье так же вежливо, как я на тему с Юнкером.

Он хрумкал печеньем, я обследовала закоулки мужского интереса в глянцевом печатном изложении. Сиськи сплошь и рядом. Фотографов грудью не докормили, что ли?

— Он меня вызывал к себе. Спрашивал, — толстяк вернулся к теме. Все же секрет спасения комэска крепко держит его на крючке. Исследовательский тип сознания. Любопытный, жуть. Или ловкий миляга Юнкер подцепил его за живое для общего интереса? Или у меня паранойя?

— Чо хотел? — спросила я и перестала слушать.

Чай остыл. Темный, как венозная кровь, портвейн красил стекло стаканов в вишневое. Котлеты с хлебом съел Изя. Я валялась на коротком диванчике у окна и рассматривала неопрятный, в желтых никотиновых пятнах потолок. Сплевывала табачные крошки с нижней губы, как когда-то. Изина черута воняла страшно. Я не курила четыре года. Я ненавижу страдать!

— Юнкер подозревает и даже особо не скрывается. Улыбается гаденько, типа: ври-ври, мой глупый еврей, но я-то точно знаю, что ты сделал этим летом, — бубнил толстый.

— Весной, — машинально поправила я, — тебя барон сдал?

— Не похоже. Ни разу эсбэшник его не назвал. Фотки с камеры наблюдения показывал. Как я лезу в биплан, да как взлетаю, — Изя нежно улыбнулся, вспоминая. Дымил своим гадким табаком беспрерывно. — потом про деда моего вспомнил, про его заслуги перед Империей. Зачем?..

Я выключила слух. Открыла оконную створку настежь. Звезд насыпалось в черное небо расточительно много. Ветер с залива нес запахи большой воды.

Что со мной? Неужто я — нервная выпускница Сент-Грей, обчитавшаяся бульварных романчиков? Верю в книжную любовь-морковь и золото баронских манер? Или я прежняя сирота хомо верус из приюта Святой Каталины? Мои воспоминания детства прожарены тамошними лекарями в ноль. Никакие события розового младенчества не откликаются на зов. К слову, обычные люди свои обстоятельства раннего детства помнят с трудом без всякой чистки. Но остальное-то со мной. Прибито насмерть. Любви нет. Надежда — глупое чувство. Вера? Есть только я и Неназываемый. Все.