Львиное логово

Он же гордый воин, который повергает врагов острым копьем и первым взбирается на стену вражеского города. А тут переходы по двенадцать часов, после которых надо лагерь разбить, еду приготовить и еще постараться при этом от усталости не сдохнуть. Ассирийцы, надо сказать, хоть и сволочи отъявленные, бойцами были отменными. Они шли упорно, как верблюды в караване, не ноя и не показывая усталости. Они добросовестно тащили свою поклажу, а в бою часами держали на руке тяжелый щит. Мулы, а не люди. А уж сотники и сам командир полутысячного кисира- просто звери какие-то, что по двадцать лет отвоевали и живы остались. Это ж как их боги любить должны, раз их стрелы и камни облетали все эти годы. И Хадиану сам не понимал, что же он чувствует по отношению к этим людям — ужас, отвращение, восхищение, страх … Да все сразу, наверное. Вот прямо сейчас — страх. Потому что он давно уже тунику свою обмочил, но в строю стоит и неподъемный щит держит. А так бы убежал давно, хоть и из воинов потомственных.

Вечером, впав в забытье после непосильно тяжелого дня, он краем уха услышал разговор самого Ясмах-Адада с его сотником.

— Ну как твои? Все такой же сброд?

— Нет, господин, весь сброд на иудейские копья намотали. Из этих уже можно людей делать. Пару лет, и годные бойцы будут.

— Да вон вообще щенок лежит, шейка тонкая, как у цыпленка, — удивился Ясмах-Адад.

— Этот еще удивит, господин. Слабосильный пока, это да. Но со щитом весь бой простоял и двоих копьем сразил. Обмочился раза три, наверное, но строй держал. Годный парнишка, с яйцами.

— Надо же, и не скажешь. Я тоже в первый раз обмочился, помню. Такой же пацан был."

"Разговор воинов удалялся, а сам Хадиану был немало изумлен. Оказывается, ассирийский сотник знает про него, мальчишку из пригорода Дамаска. Он знает сколько врагов он убил, и даже про то, что он обмочился. А ведь ему так стыдно было, что он всеми силами то срамное пятно закрывал. А оказывается, это и не стыдно вовсе, раз сам Ясмах-Адад тоже таким был. И, получается, не людоеды злобные эти ассирийцы, а просто воины, которые из таких, как он, настоящих бойцов делают. Ну, из тех, кто доживет, конечно. Получается, что и он, Хадиану, вот таким стать может, сильным и умелым. И как взглянет в глаза новобранцу, тот прямо под ноги себе навалит, ну или в штаны, если по ассирийскому обычаю одет будет. И парень, успокоенный такими мыслями, провалился в неглубокий сон, пока десятники и сотники ходили по лагерю, проверяя караулы. Спать им приходилось куда меньше.

А через неделю, загоняя кол в задницу связанного иудея, Хадиану слушал своего десятника, который стал ему вместо родного отца.

— Вот ты, пацан, сейчас почему блевал? — рассудительно говорил немолодой воин, — потому что непривычный ты к войне.